— Ваш Магомет яман! Наш Исса якши! — сообщили с этого берега, и подъехавший ближе Микал увидел вихрастого белобрысого мальчишку, кривляющегося на отмели под смех своих таких же вихрастых дружков.
Тот берет не замедлил вступиться за честь своего пророка:
— Ваш Исса собак, яман собак! — понеслось над рекой. — Наш Магомет карош!
— запели хором, приплясывая и выламываясь, босоногие апологеты христианской веры.
Микал переглянулся со своими товарищами-охотниками, все они разом фыркнули от смеха.
— Ну и ловко чешут языками, стервецы, — сказал один из казаков с видимым одобрением.
Тем временем спор о преимуществе одной веры над другой принял наглядные формы. Первым проиллюстрировал догматы своей религии кумык. Он спустил штаны и, став на четвереньки, показал противной стороне голый зад:
— Урус-шайтан! Гляди на ваша евангиль!
Тотчас и русский мальчишка повернулся к реке соответствующим местом:
— Поцелуйте свой куран!
Цвынь! По галечнику, где стояли казачата, ударила пуля и, отрикошетив, с вибрирующим воем пронеслась над головами всадников. Только теперь они увидели подкравшегося из–за барбарисового куста к воде взрослого кумыка. Положив локоть левой руки на согнутое колено, он целился из винтовки в белобрысого мальчишку, судорожно завязывающего на штанах веревочный учкур.
— Беги, Мишка! — заорал его дружок, бросаясь прочь от страшного места.
Но названный Мишкой и сам уже бежал так, словно хотел обогнать собственную тень, а вслед ему несся хохот кумыцкого пастуха, решившего, по-видимому, попугать увлеченных перебранкой сорванцов.
— Гля, он в наших дитев, кубыть, стреляет! — вытаращил глаза один из казаков, сдергивая с плеча винтовку и не утруждая себя намерением разобраться в истинном положении вещей. Микал так же не стал долго раздумывать над происшедшим.
— А ну, братцы, за мной! — крикнул он, выдергивая из кобуры револьвер и бросая своего скакуна наперерез бегущим ребятишкам. — Мы ему сейчас покажем, на чем у козы хвост растет!
Над Тереком загремели винтовочные и револьверные выстрелы. Поившие стадо кумычата, вжав головы в плечи, поскакали к аулу. Им кричал что–то вслед укрывшийся за древесным корчом взрослый пастух, теперь уже не в шутку, а всерьез пускающий из своей берданки пулю за пулей в спешившихся и тоже залегших за деревья казаков.
А наделавшие тарараму малолетние проказники тем временем бежали что есть духу к станице Луковской и вряд ли размышляли о том, что своими действиями положили начало открытой вражде между казаками и кумыками, и без того сочувствующими братьям по вере ингушам и чеченцам в их разгорающейся борьбе с казачеством за принадлежащие им некогда земли.
— А я знаю, кто это, который с крестами, — перевел наконец дух после быстрого бега Трофим Калашников.
— Кто? — спросил Мишка Картюхов, дыша как загнанная лошадь.
— Секретарь из Казачьего совета Микал Хестанов.
— А ты почем знаешь? — схватил Трофима за рукав Казбек.
— Недомерок давче нашим рассказывал, а я слышал, у него, мол, крестов — целый бант и шашка вся из серебра. Видал, какая у него шашка?
— Видал, — вздохнул Казбек.
— Чего ж ты вздыхаешь, завидно, небось?
— Он кровник мой, — тихо ответил Казбек, прислушиваясь к доносящимся с Терека выстрелам.
В нескольких верстах от станицы Галюгаевской, там, где Терек ближе всего подползает к железнодорожному пути, соединяющему Моздок с Гудермесом, в глинистом овраге притаился отряд вооруженных горцев. Их хмурые лица под лохматыми папахами не предвещали ничего хорошего тем, кого они поджидали здесь в эти предзакатные часы. Овраг был большой, с крутыми, испещренными птичьими норами стенами. Он полого и извилисто спускался в терскую пойму, где за речным изгибом, густо поросшим дубами и белолистками, стоял паром, соединявший два враждебных друг другу с некоторых пор берега — казачий и чеченский. На чеченском берегу виднелись далеко справа плоскокрышие сакли с торчащим между ними остроконечным минаретом мечети.
Предводительствовал отрядом одноглазый джигит в драной черкеске, но с серебряным кинжалом на таком же Серебряном поясе. Грудь его была крест-накрест перехлестнута патронташами из телячьей кожи. Он сидел на перекрещенных по азиатскому обычаю ногах, опершись спиной о стенку оврага, и поигрывал плетью, похожей на молодого желтопуза. Рядом с ним, положив подбородок на подставленную вертикально руку, полулежал более пожилой мужчина, но одетый менее вызывающе. На нем, как и на его начальнике, висело «четыре оружия»: наган, шашка, винтовка и кинжал, правда, не в серебряной, а простой оправе. Он держал за повод коня, тянувшегося губами к выросшей на отвесной стене одинокой травинке. Тут же стоял другой конь, судя по богатой отделке сбруи, принадлежащий одноглазому предводителю. Остальные кони и их хозяева (всего человек тридцать) находились в самой пойме, в зарослях терна и шиповника.
