— Для чего на ней люди? Заместо чего, верней? Ну вот лес — это волос, вода — кровь, а люди кто?
— Гм... — Недомерок почесал у себя в затылке. — Люди? Хе... да вместо вошей, стал быть, — он чуть-чуть подумал, ухмыльнулся и сказал с полной уверенностью: — Воши и есть.
Все рассмеялись, и только Ольга гадливо поморщилась.
— Плетешь ты, дядька Ефим, незнамо что, — сказала она со вздохом и, встав из–за стола, вышла из хаты на улицу. На ней пустынно и уныло, как и всегда в эту пору поздней осени. От потемневшего бурьяна, что прижимается в поисках тепла к такому же темному плетню, натягивает ветерком хмельную терпкую горечь, с оголенного ранним заморозцем осокоря нет-нет сорвется и закружит в прохладном воздухе увядший лист.
Родная станица! Такие же, как и в Стодеревской, широкие улицы, и так же они зарастают к осени спорышом, пустырником и пастушьей сумкой. И хаты рублены из пластин осокоря и дуба, и много таких, как у Дениса Невдашова — сплетены из прутьев и глиной обмазаны, за что их зовут «турлучными» или просто «мазанками», а все же чем–то милее она сердцу, приятней для глаз. Ольга вздохнула, пошла обратно в хату, И тут, в сенях, кто–то облапил ее цепкими руками, жарко задышал в шею.
— Ты что, дядька Ефим, с глузду съехал? — уперлась Ольга локтем в потное Недомерково лицо. — Да ну же, отцепись!
— Уж и обнять нельзя, — прогудел в ответ Недомерок. — Подумаешь, царевна какая.
— Еще раз облапишь — по роже дам, — пообещала Ольга, одергивая кофту и поправляя волосы. — Ведь ты мне чуток в отцы не годишься, а лезешь целоваться.
— Гы... в отцы. Покойный атаман ить тоже не парубок был, а ты им, кубыть, не гребовала.
— Так то ж — атаман, — нервно хохотнула Ольга, — а ты кто? До седых волос дожил, а едва до приказного выслужился.
— Приказный — тоже человек, — обиделся Недомерок. — Я, может, чувства к тебе натуральные имею, а ты кобенишься. Неужели твой Кузьма лучше меня?
— Залил бельмы чихирем и несешь незнамо что. Пропусти меня, а то, ей-богу, вдарю. Ну, будь же человеком...
— А рази я не человек? Я и есть человек. И-ык! Богомаз говорит, человек — царь природы. Вот и выходит, что я тоже царь.
— Я давно уже заприметила, что ты без царя в голове, — съязвила Ольга, выскакивая из сеней во двор и направляясь к времянке. Следом за нею вышел, пошатываясь, Недомерок.
— Дружок твой в Моздоке объявился! — крикнул он вслед недотроге.
— Какой еще дружок? — обернулась та на ходу.
— Микал Хестанов, с которым ты в банде Зелимхана озоровала. Седни в Казачьем совете видел — там на грудях крестов, как звезд на небе. В секретарях служит. Меня в ординарцы зоветь.
— Ты, Ефим, бреши да не забрехивайся, — нахмурилась Ольга, — и в абреки меня не зачисляй, мне это ни к чему. Сам–то забыл, как у чеченов телку свел на том берегу?
— Ха! А что? Я ить не в укор, а так, к слову. Я б и сам подался в абреки, да вот товарища нет. Можа, пойдешь со мной?
— Иди ты к черту, пьяный дурак, — вспыхнула Ольга и хлопнула дверью времянки.
Хорунжий Микал Хестанов, сопровождаемый двумя рядовыми казаками, ехал на своем коне по берегу Терека, держа в руках ружье на случай взлета фазана, поохотиться на которого вздумалось ему в этот тихий, с проблесками солнца осенний денек.
Красив Терек жарким летом, когда переполненный до краев влагой-силушкой бешено несется посреди дубрав и лугов, волоча на своей седой гриве древесные стволы и корчи. Но гораздо красивее он поздней осенью, когда притомленный беспрерывным бегом замедлит свое богатырское течение и посветлеет челом, словно старец на закате бурно прожитой жизни. Побелели у Горыныча камыши-кудри, зажелтели у буйного плеши-отмели, заблестели у родимого морщины-перекаты под неярким солнцем — словно дарит ослабевший богатырь синему небу прощальную улыбку.
У Микала при виде умиротворенной реки, тихо журчащей под песчаным берегом, сладко-тревожно заныло сердце, как бывало с ним в степи во время отлета журавлей. Он смотрел на противоположный берег, возвышающийся над руслом реки отвесной желтой стеной, на плывущие в небесной сини облака и невольно вспоминал такой же обрывистый берег в станице Стодеревской, в которой когда–то служил писарем, и синие, как это небо, Ольгины глаза. Надо съездить в Стодеревскую, повидаться с нею. Ефим Недомерок говорит, что живет она по-прежнему со своим чокнутым Кузьмой, но от этого не стала хуже собой. Ефим утверждает, что она стала еще красивей, чем была. Надо, надо съездить, а то в Отделе поговаривают о походе на Чечню. Из Гудермеса вчера приезжали представители от тамошнего казачества, просили помощи против распоясавшихся в последнее время чеченцев. Говорят, нападают на станицы и даже на проходящие поезда.
— Аман! Аман! Кошкильд-ы-ы! — вдруг донесся с ближайшей отмели мальчишеский голос.
— Аман ба-а-а! Здравствуй! — раздалось в ответ на противоположном берегу Терека, и Микал увидел спускающихся с яра верхом на лошадях кумычат. Они гнали на водопой коровье стадо.
