— Стой, чтоб тебя земля покрыла! — дернул за повод своего коня полулежащий чеченец и повернул голову к сидящему товарищу: — Что–то его долго нет, а, Гапо?
Одноглазый вынул из бокового кармана бешмета золотые часы, откинул крышку.
— Во чреве терпения — золотые дети, — сказал он назидательным тоном и приложил часы к уху. — Поезд — не арба, ходит по расписанию. Потерпи еще немного, Сипсо.
Оба помолчали.
— А все же нехорошо это, — снова нарушил осеннюю тишину Сипсо.
— Что нехорошо? — отозвался Гапо.
— Поезд грабить.
— Да разве мы грабим?
— А что же мы делаем?
— Берем военные трофеи. Клянусь своим единственным глазом, они тоже, на прошлой неделе не в альчики играли в Алхан-Юрте.
— Ва! Я разве про казаков говорю.
— Что казак, что не казак — все они наши враги.
— И большевики?
— Большевики... — замялся Гапо. — Но ведь мы с ними не воюем.
— А Узун-Хаджи говорит, что большевики хуже казаков.
— Вот ты с Узун-Хаджи и поговори об этом.
— Я не мюрид и не мулла, чтобы со святым человеком вести беседу, — возразил Сипсо.
— Тха! — перекосил в презрительной ухмылке губастый рот Гапо. — Нашел святого. Да он за копейку дядю родного в мечети зарежет. И на молодых баб до сих пор глаза пялит, даром что скоро сто лет сравняется. Скажи–ка лучше, как ты в Капкай [41] съездил? — круто изменил ход беседы одноглазый.
— А ты разве не знаешь?
— Имам не посвящает меня в свои святейшие дела.
— Да там всего и дела, что передал письмо одному человеку.
— Только и всего?
— Клянусь, ничего больше. Зато я там встретил еще одного человека. Ах, какой умный, добрый!
— Дал тебе сапоги без денег? — съязвил Гапо, кинув выразительный взгляд на дырявые мясхи [42] своего подчиненного.
— Насмешливый друг подобен коню, что ржет под любым седоком, — обиделся Сипсо.
— А обидчивый... — Гапо покрутил в воздухе пальцами, подбирая сравнение, — подобен ишаку в упряжке.
— Это же почему — ишаку? — насторожился Сипсо.
— А потому, что на обидчивых воду возят, — рассмеялся Гапо.
— Э... — отвернулся от приятеля Сипсо. — Недаром говорят, пустой кувшин — звенит.
— Да ты не сердись, — попросил его Гапо. — Пусть меня самого похоронят в одной могиле с ишаком, если я хотел тебя обидеть. Лучше расскажи про этого человека.
И Сипсо рассказал ему про свою встречу с Кировым.
— Вот фирман [43] дал, — вынул он из кармана сложенную вчетверо бумагу. — Сам Ленин писал. Земля, говорит, принадлежит народу, всем поровну надо делить.
Гапо взял бумагу, повертел перед уцелевшим глазом, вздохнул: по-чеченски знает, по-осетински знает, по-кабардински, по-русски... а вот читать не умеет ни на одном языке.
В это время сверху донесся перестук копыт, и тотчас на краю обрыва показался всадник.
— Уо, Гапо! — крикнул он и помахал рукой.
— Во-вай, Ибрагим! — откликнулся Гапо, вскакивая на ноги и пряча бумагу в карман.
— Поезд вышел со станции Стодеревской, скоро будет здесь.
— Кто едет в поезде? Солдаты есть?
— Солдат нет. Охранник только в почтовом вагоне.
— Хорошо, — сказал Гапо и одним махом вскочил на стоящего рядом коня. — Эхей, молодцы! Вперед! — крикнул он в направлении терновых зарослей, вскинув над головой зажатую в руке винтовку.
От оврага до железной дороги не больше версты. Там уже трудилась «саперная» группа — укладывала поперек рельсов суковатый ствол припасенного для этой цели карагача.
— Уйди-и-и! — визгливо крикнул паровоз показавшегося вдали поезда. По всей видимости, машинист заметил лежащее на рельсах дерево, ибо колеса паровоза вдруг завертелись в обратную сторону, а бегущие за ним вагоны от резкого торможения загромыхали буферами. Но поздно: назад уже не уйти — со всех сторон к поезду неслись размахивающие ружьями всадники. В вагонах завопили от страха и опасения за свои пожитки. И не без основания: едва грабители ворвались внутрь, в разбитые окна полетели под откос чемоданы, узлы и отдельные вещи.
— Живей, молодцы! — подбадривал сообщников одноглазый Гапо, гарцуя на коне перед раздвинутыми дверьми почтового вагона. К нему неслись, подскакивая на буграх сусличьих нор запряженные лошадьми телеги и арбы.
— Грузи! Быстро! — кричал Гапо, тревожно поглядывая в оба конца железнодорожного пути — в любой момент могут нагрянуть с той или другой стороны казачьи разъезды.
На пороге тамбура одного из вагонов показался офицер в чине поручика. Его подталкивал в спину дулом винтовки Сипсо. Поручик соскочил на землю, обернулся к своему конвоиру;
— Ты не смеешь так обращаться с офицером!
— Тхле, тхле [44]! — невозмутимо проговорил Сипсо по-чеченски, замахиваясь на арестованного прикладом, и тут же перешел на русский язык: — А ты смеешь обращаться с нашими офицерами? Зачем в Грозном стирлял Хусена Бокова, Исмаила Керимова? Теперь мы стирлять будем.
— Я никого не стрелял в Грозном, — возразил офицер невозможности спокойным голосом, но и без того бледное лицо его заметно посерело, — Я еду в Грозный впервые и с очень важной миссией. Меня нельзя стрелять, кунак.
— Вонючий козел тебе кунак, — сплюнул Сипсо, направляя пленника дулом карабина к почтовому вагону, возле которого крутился на своем коне Гапо.
