— Ну и проблем от вас, — все же решил высказаться лис, возвращая человеческий вид. Он в изнеможении покрутил шеей, чувствуя, что в ней не осталось ни одного целого позвонка.
Эмбер не слышал его. Он смотрел только на Данте, который открыл глаза и лежал, уставившись в пустоту. От него словно веяло обреченностью и безнадегой.
— Ладно. Мы… пойдем… — Элай потянул брата за руку. — Мы сыграли свою роль отличных друзей и понимаем, когда мы уже лишние.
— Спасибо, парни. Вы и правда хорошие друзья, — Эмбер слегка обернулся к ним.
— Ну, хоть от кого-то благодарность за все годы дружбы, — проворчали ворлоки уже у выхода.
Эм опустился на колени. Данте выглядел скорее как мертвый, чем как живой, и на секунду парню стало так его жалко, что сердце сжалось в тугой комок. Кажется, Дан был очень глубоко ранен, и рана эта намного хуже, чем физические увечья, снова начала кровоточить в его груди. Так бывало иногда, если проехаться по больному и сорвать с ранки едва образовавшуюся корочку.
— Данте? Хочешь поговорить? — Эмбер сел рядом с ним, стараясь, чтобы его голос звучал не громче шепота.
Никакой реакции. Лишь одинокая слеза скатилась по виску ворлока и затерялась в его густой черной шевелюре. Эмбер тяжело выдохнул. Наверное, в этой ситуации он мог сделать только одно. Немного подумав, он пододвинулся и лег рядом со своим создателем, обхватывая его руками. Данте захотел вывернуться. Он гневно зашевелил волчьими ушами, которые так и не сошли с его головы, но у него не осталось физических сил сопротивляться.
— Тшшш… — Эмбер погладил его вдоль спины, осознавая, что он не сможет сделать большего сейчас. — Если захочешь, расскажешь потом.
Они с Данте так и лежали, обнявшись и молча рассматривая узоры на ковре. Эм не хотел тревожить своего создателя, который, несмотря на всю мудрость и долгую жизнь, так и не научился справляться со своими самыми большими сомнениями. На самом деле, у Данте тоже была своя слабая сторона. Он вовсе не являлся непробиваемым супергероем, каким хотел казаться; просто он был слишком гордым, чтобы демонстрировать свои переживания кому-то еще. Эмбер старался ни о чем не думать, чтобы не сбивать его с мысли и не будить в нем рычащий и бьющий озлобленной болью вулкан. И все же не мог прекратить проделывать свой мысленный путь к одному и тому же вопросу: каково это — жить целую вечность с незаживающим гнойником в груди?
Эму было жаль Данте прямо сейчас. Он вспоминал в такие моменты, как Дантаниэл выходил из себя, когда их разговор касался вечности. Ворлок вовсе не был пустой и мертвой оболочкой, которая не стоила ничего, со временем Эм убедился в этом. Нельзя сказать, что он сменил мнение сразу, но, начиная с какого-то момента, он действительно понял чувства своего создателя. Боль не заживала в душе темноволосого парня, она принимала несколько видов, то стихая, то снова накипая, как волна, но никогда не смолкая до конца. Дантаниэл всегда говорил, что жизнь зачастую оборачивается не так, как ты хочешь, и чем-то из старого в любом случай приходилось жертвовать. Он говорил, что, если прошлое померкло, превратилось в прах, нужно принять это как дар. Верил ли он сам своим словам сейчас? Этого Эмбер не знал. Зато он понял что-то еще: чем ближе он подходил к Дану, тем больше обнаруживал, сколько общего у них было на двоих.
Данте молчал, к счастью для Эмбера, не слушая его мысли. Он сосредоточился только на своих внутренних терзаниях и пребывал глубоко в собственной памяти, где они с Мэлом все еще оставались друзьями. Он всегда так низко ценил окружавшую его жизнь и ставил дружбу с Марлоу так высоко, что достать до этой планки было практические нереально — никому и ничему. Возможно, именно поэтому теперь приходилось падать с высоты со скоростью тысячи миль в секунду на острые камни суровой правды. Теперь, когда рухнула стена, закрывавшая обзор на горькую действительность, Данте вдруг подумал, что вместе с теплым чувством к лучшему другу ушло все, что было некогда важным и нужным, ведь Мэл всегда оставался тем человеком, который удерживал его безраздельно. Он находился рядом, даже когда все остальные уходили в небытие. Данте вспоминал. Все те дни, все те столетия, что Мэл шагал рядом с ним, пролетали перед его взором, как кадры немого, бессмысленного кино с мертвыми актерами и плоским сюжетом. Какого черта Марлоу оказался таким двуличным? Данте не мог этого понять. Он не мог этого принять и тем более простить. Зато теперь, как пазл, в его голове складывалась картина: вот почему Марлоу всегда был таким отстранённым, часто отводил глаза, редко разговаривая на тему ученика и учителя. Он старался избегать любых тем, связанных с мотивами его поступка, хотя Данте и спрашивал его миллионы раз. Но лучший друг всегда молчал, и сейчас Данте только надеялся, что теперь Марлоу хотя бы станет стыдно. Если бы только это умаляло низость содеянного им…
Ужас, отвращение и обида прочно утвердились в душе темноволосого парня, они поднималось из самых недр, заполняя все пространство чернотой и пустотой. Ничего не помогало.
