– А помнишь, как со шведами встречались, и ты в сувенирной лавке игрушечного оленя купила и подарила Лоренсу, а он хотел обидеться, мол что за намёки, неужели он похож на оленя, а ты сказала, что в данном случае это северная олениха, у них единственных, из семейства оленьих, самки могут иметь рога, и он начал весело смеяться и сказал, что хорошая шутка, а ты сказала, что к сожалению, это может стать правдой жизни. А переводчица, тогда ещё растерялась и начала уточнять, почему ты сказала «к сожалению может стать», если это по определению так, что самки северных оленей имеют рога, а ты ответила, что приятные исключения всё же бывают. Она сначала растерялась, а потом начала длинно переводить, и Лоренс вообще, чуть не умер от смеха. Мне вот до сих пор интересно что в итоге она ему перевела, что он так смеялся.
А вот это воспоминание было неприятным. Поскольку в момент нашей встречи этот красивый швед активно подкатывал к нашей молоденькой переводчице, обещая семь вёрст до небес, в то время как его дома ждала беременная жена. Мне хотелось игрушкой намекнуть, и ему, что не по совести поступает, и главное ей, чтобы иллюзий не питала, но они оба предпочли проигнорировать мой намёк. Ей хотелось любви с иностранцем и перспектив жить заграницей, ему весело провести время. Их право.
Босс почувствовал, как неприязненно я сжалась, пытаясь отстраниться, и быстро постарался найти другую тему:
– Понял, шведы были не в кассу, давай о другом вспоминать. Помнишь перед Рождеством, в Австрию ездили, помнишь? И по ярмарке ходили? И ты накупила кучу пряников каких-то в виде белочек-ёлочек-зайчиков, которые потом по прилёту всем раздавала, помнишь? А как мы пили глинтвейн прямо на ярмарке, помнишь? И ты смеялась, как в него снежинки падают и там таят, специально подставляя кружку под снег. А потом я уговорил тебя на один день в горы смотаться, просто погулять, и мы стояли на склоне и смотрели на лыжников и снова пили глинтвейн. Вот ерундовый вроде напиток, а как хорошо на природе по лёгкому морозцу идёт. Даже лучше коньяка. Вообще каждому напитку нужен свой антураж и свой случай. Слушай, а хочешь, мы сейчас с тобой горячего глинтвейнчика на природе маханём? Я в плед тебя укутаю, на ручки возьму, потом на колени посажу и будем пить горячий глинтвейн. Пьянеть не обязательно, главное антураж. А хочешь в горы тебя увезу? Там всё по-настоящему будет. Из лета в зиму попадём. Хочешь? Будет снова снег, лыжники и снежинки падающие в глинтвейн.
Я активно замотала головой, и босс тут же закивал:
– Хорошо, хорошо, никуда не летим, будем дома, здесь. Могу камин сейчас разжечь.
Я опять помотала головой и нервно всхлипнула.
– Тихо, тихо, ну не угадал, бывает. Не хочешь камин, не буду. А что хочешь? Хотя бы намекни. Одно слово. И я всё сделаю. Всё, что захочешь.
Если честно, то мне хотелось плакать. Даже не плакать, хотелось горько рыдать, чтобы выплакать изнутри всю боль, но слёз не было, поэтому я едва слышно выдохнула то, что пришло в голову: «Дождь». Мне почему-то захотелось, чтобы хотя бы природа вокруг меня поплакала, раз я не могу.
– Понял, – тут же оживился босс. – Сейчас будет дождь. Душ, ванну не хочешь? Нет. Хорошо, хорошо, сейчас будет дождь. Главное не волнуйся. Я всё устрою. Чуточку подождёшь только, вот совсем чуть-чуть и будет.
Где-то через час я сидела в его беседке, укутанная в плед у него на коленях, пила чай, а по крыше беседки молотили крупные капли воды, стекающие на землю. Это был конечно же не дождь, а срочно переделанная и перенаправления система орошения и полива, но если закрыть глаза, то было очень похоже.
Я допила чай, прижалась к боссу, сжавшись в комочек, закрыла глаза и слушала стук этих капель, и мне постепенно становилось легче.
А потом босс начал вспоминать все случаи, когда мы попадали с ним под дождь. Потом рассказывать свои случаи из детства, когда вымокал до нитки, потом заговорил про боевые действия. Про то как они ненавидели дождь, потому что дороги размыты и по ним не проехать и вертолёты тоже не летают. А значит снабжения нет и раненых не вывезти. И в палатках на полу стоит вода, и вечно сырое обмундирование и сапоги.
Я почувствовала, что слушать это больше не могу, перебор негатива и так катастрофичный, вывернулась, прижала ладонь к его губам, а он схватил мою руку и начал целовать, а потом начал целовать щеки, лоб и губы, но я снова вывернулась и, обхватив его шею руками, уткнулась ему в плечо, после чего, вновь закрыв глаза, замерла, прислушиваясь к стуку капель.
Сидели мы так долго. Всё это время я плела энергетическую сеть плотно отделяющую меня от того, что узнала, поскольку пытаться не то что осознать, а вообще принять к сведению было выше моих сил. Владыка не зря лишил меня этой информации. Пока я точно не могла даже в минимальной степени принять, слишком больно, невыносимо больно.
