Увидев, какое выгодное освещение пропадает, Даша очередной забыла все свои клятвы и пошла на конюшню фотографировать Шамана в лучах солнца. Сначала она фотографировала коня издали, потом открыла денник. Через окна солнце светило не под тем углом, мешали тени, Шаман же стоял смирно и выглядел на редкость миролюбиво, и эта бестолковка попросила Валентина вывести его на улицу, она его там быстренько пофотографирует на солнце, и обратно они его заведут. Тот согласился и вывел, поскольку что-что, а уговаривать Даша умеет. На улице Шаман постоял минут десять спокойно, вдыхая морозный воздух и лениво переступая с ноги на ногу, а потом неожиданно рванулся, сбив Валентина с ног, проволочил по земле и, окончательно вырвавшись, начал метаться по прилегающей к дому территории.
Счастье великое, что Валентину хватило мозгов не пытаться его остановить. Он заперся с Дашей на конюшне и стал звонить мне.
Я велела им сидеть там и ждать меня, чтобы конь не творил. И Шурочку предупредить, не выходить из дома. После чего поехала домой.
К моему приезду все укрытые на зиму клумбы были перетоптаны и изрыты, невысокие можжевельники и туи выкорчеваны, подсветка дорожек и низкие фонари у лавочек побиты, а конь, словно исчадье ада, с громким ржанием носился по аллейкам сада, громя то, что ещё не успел разгромить.
Увидев меня, он сразу присмирел и покладистым агнецом подошёл ко мне и ткнулся носом в руку. Как же мне хотелось его в этот момент прибить, словами не описать, но я сдержалась.
Освободив из добровольного заточения Валентина и Дашу, я завела эту тварь на конюшню и, крепко привязав, заперла в деннике.
Потом выяснила, что у Валентина огромнейший синяк на боку, ободрана нога и правая рука не действует, висит плетью. Вызвала охрану и отправила его в их сопровождении в травмпункт.
Когда они ушли, я совершенно спокойным голосом осведомилась у Даши, где она предпочтёт, чтобы я ее выпорола: на конюшне или у меня в доме.
Даша нервно начала оправдываться, сбивчиво объясняя мне про солнце, игру светотени и прочие художественные сложности. Я сказала, что это всё замечательно, но тем не менее наказана она будет и сильно. Это без вариантов. Ей надо выбрать лишь место.
В ответ она обвинила меня в садизме, нарушении прав человека, пообещала подать в суд, если я её хоть пальцем трону и, плача, убежала.
Преследовать её я не стала. Позвонила охране и сообщила, что проход на мою территорию должен быть для неё закрыт.
Через пару часов вернувшийся Валентин сообщил мне, что по мнению врачей он везунчик: переломов нет, лишь вывихнуто плечо. Вывих несложный и ему его вправили, фиксирующую повязку наложили, все синяки и ссадины обработали.
Я попеняла ему, что наплевал на мои распоряжения, желая угодить бестолковой художнице, после чего сообщила, что запретила ей появляться здесь, и если это распоряжение он проигнорирует, я его уволю.
Он покаялся, что поступил глупо, посетовал, что сад разгромлен, повозмущался выходками адской твари, которая зачем-то топтала копытами кустарники и разбивала фонари, и клятвенно меня заверил, что конечно же Дашу сюда больше не пустит.
После этого я его отпустила и принялась звонить деду.
– Слушаю тебя внимательно, золотая девочка, – раздалось в трубке.
– Тео, приветствую. Скажи мне, ты не будешь против, если я усыплю этого чёртового коня? Мне он надоел до отвращения.
– Что случилось? Он что-то учинил?
– Весь сад испортил. Я не представляла, что лошадь может такой ущерб нанести. Это демон какой-то. Хорошо хоть не убил никого. Он случайно оказался на свободе без моего надзора и разгромил всё прилегающее к конюшне пространство.
– Странно… Я был уверен, что у тебя проблем с ним не будет, – задумчиво проговорил дед, а потом, помолчав немного, спросил: – Скажи, а как часто ты его выбегиваешь?
– Что я делаю? – не поняла я.
– На корде бегать заставляешь или скачешь на нём.
– Я ничего такого не делаю. Не умею я скакать и что такое корда не знаю. Его чистят, кормят, и я по дорожкам с ним гуляю, чтобы не целый день стоял, на этом всё.
– Всё это время лишь по дорожкам водила? Ты деспот. Коню бегать надо.
– Кто считает, что надо, тот пусть и выбегивает, – я с усмешкой повторила использованное дедом слово, продолжив: – а мне и от этого уже тошно. Особенно после того, что сегодня он учудил. Ещё и моему управляющему плечо выбил. Исчадье ада, а не лошадь. Надоел.
– Он учудил лишь по одной причине: ты не даёшь ему необходимую нагрузку, будешь давать, такого больше не повторится. Это протест и попытка сбросить стресс от долгого стояния на конюшне. Ты бы тоже взбеленилась, если бы тебя взаперти держали. Начни заставлять его бегать. Если при нормальной нагрузке что-то ещё учинит, возражать против усыпления не стану. А так хороший конь, и тебя слушается. Жалко такой эксклюзив усыплять.
– А себе взять не хочешь? Я отдам.
– Я пробовал, ещё до вашего приезда, и понял, убить могу, заставить слушаться нет. Энергетика сильная у коня и не в моём диапазоне. Это твой конь.
– Мне он не нужен. Это жуткая нагрузка для меня. Я его тихо ненавижу.
