– Великолепно! – Штейнберг достал несколько карточек. – У нас куда как скромнее. Пришло несколько телеграфных запросов из Лондона. Так, лес мы не повезем, – он откинул карточку в сторону, – тут мебель для русского посольства. Теодор, это вам – посылку для лорда Спенсера нужно забрать с «Фабрики волшебства». – Штейнберг замер над очередной карточкой и воскликнул: – Они что, издеваются?!
– Что? – спросила Мэйлинь.
– Просят привезти цыганский хор!
– Если это не тонкий английский юмор, то должны быть координаты их представителя в Москве, – заинтересовался Фёдор.
– Да, тут указано. – Штейнберг протянул ему карточку.
– Хорошо, я займусь этим.
– Цыганский табор на моем корабле?
– Капитан, это московские цыгане, – Фёдор укоризненно посмотрел на Штейнберга. – У нас в Москве даже их театр есть. Я знаком с цыганским бароном, Михаилом Жемчуговым, посоветуюсь с ним. Да, у нас будет шумно и весело, но, если с другой стороны посмотреть, это билетов восемь, а то и больше.
Фёдор постучал в дверь и, не дождавшись ответа, вошел во двор небольшого домика на окраине Москвы. Навстречу ему с лаем бросился большой лохматый пес. Фёдор хлопнул рукой по висящему на груди амулету с волчьей головой. Пес разом замолк и попятился. Фёдор подмигнул Честеру и громко сказал:
– Доброго дня, хозяева!
Из-за кустов малины донесся голос:
– Здравствуй Фёдор, иди сюда.
Фёдор прошел по тропинке и в небольшой беседке увидел сидящего за столом хозяина дома. Был он черноволос, с аккуратной черной бородкой, одет в яркую желтую рубаху и черные штаны. На столе перед ним стояли тарелки с фруктами и полная бутылка вина.
– Здравствуй, Михаил Борисович. Как ты понял, что это я?
– Сар састимэ, баравало. Волка твоего отсюда увидел и сразу понял, кто пожаловал. Ты почему такой официальный, садись за стол – хочешь, вина налью?
– Спасибо, дел много, не хочу пить.
– Вот и я тоже – открыл бутылку, смотрю на нее, а душа не просит.
Он взял стоящую рядом гитару, ударил по струнам и запел:
– Прощай, мой табор вдаль уходит,
Меня к себе он не зовет.
Пусть ветер песни мне приносит,
А сердце в тишине замрет…
Он отложил гитару:
– Вот как-то так.
– Что с тобой, Миша? – сочувственно спросил Фёдор.
– Заполнило грустью душу цыгана. Понимаешь, что-то накатило. Приглашали с оркестром нашим на пароход, от Нижнего до Астрахани. А я думаю: да что я там не видел? По Волге и вниз и вверх ходил, вот и отказал. Жена с детьми к тетке уехали. А я тут в саду сижу, песни пою. Завтра они вернутся – и мне полегчает. – Он повернулся к Фёдору и спросил с надеждой: – Слушай, ты же маг, мешкаро, есть у тебя заклятие от грусти?
– Есть, – Фёдор протянул ему карточку с телеграммой, – правда, я не уверен, что сработает.
– Что это? – спросил барон.
– Это, конечно, не на пароходе до Астрахани, это всего лишь на дирижабле до Лондона. Если заинтересует, там адрес того, кто все расходы оплатит.
Михаил откинулся назад:
– Там я не был, это интересно. Может, и по Англии погуляем. Эх! – он опять взял гитару в руки и ударил по струнам:
– Чай шукария,
Чаво ромале,
Тэй менса авиля,
Тэй аменса мануша.
Он потянулся к бутылке:
– А вот теперь мы с тобой выпьем по чуть-чуть. И отказа я не приму.
Последним вечером перед отлетом, идя по проходам подготовленного к полету «Юньшаня», который уже висел в воздухе, пристыкованный к причальной мачте, Фёдор услышал знакомые гитарные переборы. Пойдя на звук, он вышел на грузовую палубу и обомлел: вдоль стен, кто на полу, кто на ящиках, сидели члены экипажа и заворожено слушали, а перед ними, в расшитой жилетке поверх красной рубахи стоял Михаил Жемчугов и под гитару пел про очи черные.
Увидев Фёдора, он помахал широкой шляпой:
– Добрый вечер, баро! Я решил сегодня приехать, правда, заблудился тут у вас, зато слушателей хороших нашел!
– Ты как вообще сюда вошел? Тебя без билета или разрешения капитана даже на поле не пустят, не то что на борт.
– У меня такой же вопрос! – раздался над плечом Фёдора голос на немецком. Он обернулся и увидел стоящего за ним взбешенного Штейнберга.
Михаил моментально перешел на родной язык капитана:
– Ну да, сперва не пустили, но я охране на воротах глаза отвел и прошел. Потом подумал, что баро Фёдор не должен путешествовать на каком-то мелком пузыре, выбрал самый большой дирижабль, и не ошибся.
Он проникновенно посмотрел в глаза капитана и, перебирая струны, запел:
– Brauner Bursche führt zum Tanze
Seine schwarzäugige Liebste,
Reißt sie fort und hält sie umfangen,
Schwarze Locken fliegen.
– Иоганес Брамс, – пробурчал Штейнберг, услышав песню. Его лоб разгладился, лицо подобрело, он покачал головой и сказал: – Теодор, покажите ему его каюту.
Настало время отлета. Пассажиры стояли около окон, махали руками провожающим, стоящим далеко внизу на летном поле. Фёдор, стоя рядом с Мэйлинь на капитанском мостике, пытался разглядеть внизу Евдокию. Почувствовав чье-то присутствие, Мэйлинь обернулась и увидела эфирную фигуру Евдокии, которая подошла к Фёдору и коснулась его плеча. Он улыбнулся и положил руку поверх ее.
– Удачной дороги, внучек. Дай бог тебе доброго пути, – прозвучала беззвучная фраза.
