Точно так же и в метрополии несколько ключевых политиков, включая Мендес-Франса, смирились с тем, что генерал - единственный человек, способный разрешить кризис; то же самое говорила и общественность. По результатам опроса, проведенного в январе 1958 года, 13 процентов опрошенных надеялись на его возвращение; ни один другой политик не был столь же уверен в этом. В марте газета Le Monde напечатала статью под названием "Когда?", где речь шла о том, когда, а не если, де Голль вернется. Такие редакционные статьи очень напоминали конец 1930-х годов, когда ведущие политики и газеты видели в Петене ответ на чувство кризиса, охватившее Францию. Тогда, как и в 1958 году, доверие вызывал человек, который сознательно стоял вне дискредитировавшей себя политической системы, и чей патриотизм казался безупречным. Интересно, что оба мужчины также отказались выдвигать свои кандидатуры. Вместо этого в момент кризиса к ним пришлось обращаться. Для де Голля май 1958 года стал решающим часом, как июнь 1940 года для Петэна. Разница между ними заключалась в том, что маршал был в высшей степени заурядным человеком, чрезмерно уверенным в своих силах и плохо подготовленным к руководству своей страной. Де Голль был никем иным.
Де Голль
Кто же был этот человек, которого так ждали политики, публика и pieds noirs? Он родился в Лилле 22 ноября 1890 года и происходил из небольшой северной аристократической семьи, которая, что неудивительно, была монархической и глубоко католической по своим симпатиям, не в ладах с антиклерикальной Третьей республикой, находившейся у власти около 20 лет. Его отец, потомок длинного рода писателей, преподавал в иезуитском колледже, который сам Чарльз посещал некоторое время. Поговорка гласит: "Дайте иезуитам ребенка в возрасте семи лет, и они покажут вам человека". В лучших традициях клерикально-военной теории заговора было бы предположить, что один из самых знаменитых сыновей Франции был частью иезуитского заговора с целью проникновения в армию и, в конечном счете, в Елисейский дворец, однако к моменту поступления в престижный военный колледж Сен-Сир в 1909 году уже можно было разглядеть что-то от взрослого де Голля. Высокий, хотя и немного неуклюжий, с изогнутым носом, который впоследствии станет мишенью для карикатуристов, он обладал безграничной уверенностью в себе и был уверен, что однажды он будет служить своей стране. Глубоко укоренившийся патриотизм всегда был частью его характера, что объясняет его выбор военной карьеры и веру в величие Франции и национального государства. Хотя чувство прагматизма заставило его принять Европейское экономическое сообщество (ЕЭС), как подчеркивают историки, ему не нравились наднациональные организации, такие как ЕДК или НАТО - "наднациональность - это абсурд", - сказал он позже, - и он по-прежнему с подозрением относился к влиянию США.43 Он также не питал особого интереса к таким идеологиям, как коммунизм, которые выходили за рамки национальных границ. "Идеологии проходят, а люди остаются", - заявил он однажды.44
Примечательно, что, учитывая его воспитание, у него нашлось время для республиканства, однако он не был поклонником Третьей республики. Как человек с севера, хотя и проведший большую часть своей ранней жизни в Париже, он, как говорят, унаследовал региональную сдержанность и с презрением относился к болтливым республиканским депутатам, многие из которых были выходцами из социально приятного юга. Как показал Серж Берштейн, это презрение проявилось уже в 1913 году.45 Как патриот, он не терпел политические партии, чье якобы преследование эгоистичных сектантских целей размывало национальные интересы. Он предпочитал республику, возглавляемую сильным лидером, которому помогала бы ослабленная законодательная власть и который время от времени прибегал бы к плебисциту. Как отмечают некоторые комментаторы, в частности Арно Тейсье, его видение не слишком отличалось от авторитарной республики, которую поддерживали такие правые писатели, как Морис Баррес и Поль Деруледе, и нетрудно понять, почему позже его обвинили в диктаторских наклонностях.46 Ален Пейрефит, его министр информации в 1960-х годах, имел привычку цитировать Пеги, католического поэта-националиста, популярного до 1914 года: "Порядок, и только порядок, гарантирует свободу. Беспорядок порождает рабство "47.