Но для меня это самый прекрасный старый дом, который только можно представить. Каждая его часть дышит уютом. Мне нравятся скрипы и скрежеты, запах пыльных штор и пропитанных маслом деревянных полов.
Я паркуюсь на улице, чтобы провести Елену в дом через парадный вход, а не через гараж. Мы идем по палисаднику, где растут благоухающие кусты сирени, черемухи и самшитовые клены. В каменной купальне для птиц, как в зеркале, отражается круг неба.
Осевшие под многочисленными шагами деревянные ступеньки покрыты распустившимися цветами сирени. Когда мы наступаем на них, поднимается этот теплый и летний, сладковатый аромат.
– Ты всегда жил здесь? – спрашивает меня девушка.
– Всю жизнь. Пока не переехал в общежитие.
– Какая она, университетская жизнь? – интересуется Елена. – Такая же, как показывают в фильмах?
Я раздумываю. Месяц назад я бы сказал, что это было самое счастливое время моей жизни – окруженный друзьями, я нежился в лучах славы и занимался любимым спортом, едва ли уделяя внимание занятиям. Еженедельные вечеринки и игры, на которые я шел как на войну.
Но теперь… все это кажется слегка глупым. Я был пацаном, играющим в игру. Упивающимся вниманием.
Я думаю обо всех пятернях, которые я раздал, и о дружеских похлопываниях по плечу, и они больше не кажутся мне значимыми.
Теперь я думаю, что предпочел бы одобрение одного-единственного человека… лишь бы это был правильный человек.
– Да, прямо как в фильмах, – говорю я. – Только еда в столовой была еще хуже, чем ты думаешь.
Елена улыбается. Она уже знает, как сильно я люблю поесть.
– Должно быть, непросто тебе было, – говорит она.
– Точно. Я чуть не зачах.
Я открываю парадную дверь, ведь у меня до сих пор есть ключ. У всех отпрысков Галло есть свой комплект. Это всегда будет наш дом, куда бы мы ни отправились.
– У вас нет охраны? – удивленно спрашивает Елена.
– У нас есть охранная сигнализация и камеры видеонаблюдения, – говорю я. – Но живых охранников нет.
Она хмурится.
– И твой отец живет здесь один?
– С нашей экономкой.
Я зову Грету, но та не отвечает. Должно быть, ушла за покупками, воспользовавшись возможностью пошататься по любимым магазинам, пока
– Жаль, – говорю я. – Мне хотелось вас познакомить.
Похоже, Елене все еще не по себе из-за отсутствия у нас охранников – вероятно, это связано с тем, что дом ее отца круглосуточно находится под неусыпной охраной. Возможно, она права. Когда здесь жили Данте и Неро, вопроса даже не стояло. Но у нас действительно много старых врагов, которые могли затаить обиду.
Я провожу девушку через главные части дома, древнюю гостиную с портретами наших давно почивших предков, библиотеку отца, забитую под завязку всеми книгами, которые он когда-либо читал.
Затем показываю свою старую комнату, обклеенную плакатами с подписями Коби Брайанта и Джона Стоктона.
– А что насчет Майкла Джордана? – спрашивает Елена, лукаво приподняв бровь. – Разве он не отсюда?
– Постера нет, но есть карточка.
Я показываю ей свою коллекционную баскетбольную карточку 1987 года выпуска в люцитовом чехле.
– Такие теперь, наверное, стоят целое состояние? – спрашивает девушка.
– Какие-то да, но не эта. Но когда я был ребенком, она казалась мне офигенной.
Бо́льшая часть моей прежней мебели на месте, именно так, как стояла и раньше, включая односпальную кровать, с которой вечно свисали мои ноги. Мне кажется, мы с Еленой оба смотрим на аккуратно заправленные покрывала, туго натянутые на матрас. Между нами возникает странное напряжение.
Я думаю о том, что более юная версия меня умерла бы при виде столь сногсшибательной девушки в моей спальне.
Не знаю точно, о чем думает Елена.
Мы целуемся на каждом свидании, но никто из нас пока не делал следующий шаг. Я пытаюсь с уважением относиться к непростой ситуации, сложившейся у девушки дома, но, несмотря на мою выдержку, мне хочется облапать ее всю, стоит мне оказаться рядом.
Чтобы отвлечься, я говорю:
– Давай я покажу тебе музыкальную комнату.
Она находится на верхнем этаже. Это одна из самых красивых и залитых солнцем комнат, с большими окнами из цветного стекла с трех сторон.
Мамино пианино – великолепный «Стейнвей» из красного дерева, на котором вырезаны завитки, цветы и виноградные лозы. В комнате все еще витает легкий аромат ее духов и нотной бумаги.
Елена с благоговейным видом подходит к роялю.
– Этот инструмент прекрасен, – говорит она.
– Мы настраиваем его каждый год, – сообщаю я. – Так что звучать должно неплохо.
Елена нерешительно подходит к роскошной банкетке, обитой кожей, и я говорю:
– Давай, садись.
При виде того, как девушка занимает место, по мне бегут мурашки.
То, как за пианино садится Елена, совершенно отличается от того, как это делает Аида. Елена сидит с той же идеальной прямой осанкой, которая всегда была у моей матери, и ее прекрасные тонкие руки точно так же лежат на клавишах.
Они совсем не похожи – у моей матери были темные волосы, а Елена блондинка. Но я сразу вижу, что эта девушка – опытный музыкант, хотя она это и преуменьшает.
