Ее пальцы мягко нажимают на клавиши, пробуя звучание. Ноты звучат чисто и звонко, эхом раздаваясь в этом угловом помещении со сводчатыми потолками.
Елена начинает играть по памяти.
Руки девушки безупречно порхают по клавишам, без заминок и сомнений. В ее игре чувствуется плавность, эмоции. Глаза Елены закрыты, и я почти вижу, как музыка течет прямо из ее головы по рукам и просачивается сквозь пальцы.
Я никогда раньше не слышал этой мелодии. Она напоминает мне о прохладной дождливой ночи или о человеке, ищущем то, что он потерял. Пока девушка играет, в моей голове вспыхивают и гаснут образы: свет, отражающийся от стекла. Пустынные городские улицы. Руки моей матери, так же мягко скользящие по клавишам или убирающие за ухо локон.
Я вздрагиваю, когда мелодия смолкает – композиция закончилась.
– Как она называется? – спрашиваю я.
– Это Naval Яна Тирсена, – отвечает Елена.
– Что еще ты хочешь услышать? – спрашивает она.
– Сыграй мне что-нибудь русское, – прошу я.
Елена начинает играть что-то легкое и быстрое, и само собой возникает ощущение, словно кружат снежинки или балерина из музыкальной шкатулки медленно крутится на своей подставке. В мелодии слышится томление и грусть.
– Что это? – спрашиваю я.
Елена тихонько смеется.
– Это не совсем русское, – говорит она. – Это из старого мультика, «Анастасия». Он об одной из дочерей Романовых. В мультике она пережила революцию, но ударилась головой и потеряла память. Позже она понимает, что является исчезнувшей принцессой, и воссоединяется с оставшимися членами семьи.
Очень легко она наигрывает припев.
– Я любила этот мультик… – говорит девушка. – Я думала о том, как, должно быть, невероятно узнать, что ты принцесса, и начать новую жизнь…
В каком-то смысле Елена и есть принцесса. Принцесса мафии. Но я понимаю, о чем она.
– Это реальная история? – спрашиваю я.
– Нет. Ее расстреляли вместе со всей семьей, а тело выбросили в старую шахту. Не так давно это подтвердили ДНК-тесты. Вот почему реальная жизнь не мультик.
Елена перестала играть и уронила руки на колени.
– Еще что-нибудь, – прошу я. – Сыграй мне что-то, что сама написала.
Девушка краснеет, и я думаю, что она откажется, но минуту спустя она поднимает руки снова и нежно кладет их на клавиши.
Мелодия Елены самая красивая из трех. Я ничего не смыслю в музыке и не могу описать, как и почему она оказывает на меня такой эффект. Композиция начинается медленно, легко. Затем усиливается, словно подводное течение, увлекая меня на дно. Музыка разносится по комнате, заполняя все пространство от пола до потолка. Она неистовая и навязчивая, меланхоличная, но настойчивая. Что-то в ней взывает к чему-то внутри меня, требуя, чтобы я выслушал. Требуя, чтобы я понял.
Когда Елена останавливается, я не могу понять, как долго играла эта мелодия – минуту или час.
– Это невероятно, – говорю я.
Мои слова не сравнятся с тем, что она сделала. Девушка выразила нечто настолько мощное, что ни один комплимент не способен описать это.
Все, что я могу сказать, это:
– Я поражен, правда. Ты сама это написала?
– Да, – говорит Елена с не присущей ей скромностью. – Тебе правда понравилось?
– Разумеется.
– Мой отец говорит, что все, что я играю, вгоняет в тоску.
– Ну… Я не собирался ничего говорить, но мне начинает казаться, что твой отец ублюдок.
Елена прыскает, прикрыв рот своими тонкими, в высшей степени талантливыми пальцами.
Она пристально смотрит на меня прекрасными глазами цвета предночного неба.
– Он опасен, – серьезно произносит девушка. – Очень опасен, Себастиан. У него много обид. И амбиций.
– Я знаю, каков он, – сообщаю я. – Поэтому я и не звонил тебе ту первую неделю. Я хотел, поверь мне. Но я понимаю, что это не вполне безопасно для нас обоих.
Елена опускает взгляд и кусает губы.
– Если он не против, что мы встречаемся, вряд ли он настолько уж в ярости, – говорю я. – Возможно, мы могли бы похоронить былые обиды. Двигаться дальше, прийти к своего рода соглашению. В конце концов, моя семья смогла заключить мир с Гриффинами… – я морщусь, вспоминая звук, с которым треснуло мое колено. – Если уж мы смогли сделать это, значит, кто угодно может поладить.
Она не отвечает мне сразу. Елена ломает пальцы, положив руки на колени, и кажется расстроенной. Возможно, она думает, что я слишком оптимистичен, и рано или поздно ее отец обязательно сорвется.
– Эй, – говорю я, взяв ее за подбородок и поднимая лицо вверх, чтобы девушка взглянула мне в глаза. – Не волнуйся за меня. Говорил же, я могу за себя постоять. Я смогу справиться с твоим отцом, если придется. Я бывал в переделках и похуже.
Елена качает головой.
– Нет никого хуже него, – говорит она.
Чтобы избавить девушку от волнений, я опускаюсь и целую ее. Ее губы такие же сладкие, как и всегда, хотя в этот раз мы и не ели фанел-кейк. Я еще никогда не касался таких полных губ, как у нее, отчего поцелуй кажется особенно приятным. Я мог бы продолжать его часами.
Но, боже, я хочу гораздо большего.
Во время поцелуя я не могу удержаться, чтобы не исследовать руками ее тело.
