Это было сделано инстинктивно, без раздумий.
Елена хотела спасти меня.
А это значит – что бы она ни натворила, девушке не плевать на меня. Хотя бы это не было ложью.
Но это не вернет
Я только что вернулся из морга. Полиция забрала тело моего отца из православного храма. Его нашли под иконостасом вместе с телами трех
Мой отец казался куда меньше, чем обычно, лежа на том столе под простыней. С него сняли костюм и парадную рубашку, и обнаженная кожа была цвета сыра, вся в царапинах от тяжелой деревянной перегородки, упавшей на него сверху. А его лицо… оно было почти полностью уничтожено. Не от иконостаса – от пуль «Братвы». Все, что осталось, – это угольно-черный блестящий глаз, открытый и пристальный.
Полиция уже знала, кто он. Они привели меня, чтобы шокировать, надеясь, что по завершении процедуры отведут меня в соседнюю комнату, где я раскрою все детали произошедшего в соборе. Должно быть, они идентифицировали другие тела как членов «Братвы» и, возможно, решили, что я расскажу все, преисполненный мести.
Но я отказался отвечать на все вопросы. Сказал, что не знаю, что случилось и почему мой отец был в церкви в тот день. Хуже всего то, что я не мог сказать им, что тела, лежащие рядом с моим отцом – одно высокое и долговязое, другое широкое и коренастое, – принадлежали Броуди и Джованни.
У Джованни не было семьи, только брат, сидящий в тюрьме. Но я думал о звонке, который наверняка сегодня или завтра раздастся как гром среди ясного неба, пока родители Броуди спокойно сидят в своем маленьком домике в Уилметте, читают газету или смотрят телевизор, даже не подозревая, что с их единственным ребенком что-то случилось. От стыда и гнева мне хотелось бить себя по лицу снова и снова.
Я прислоняюсь к стене подвала – голый бетон, сырой и холодный, потому что это небольшое подземелье находится на самом нижнем уровне нашего дома, даже ниже старого гаража Неро. Я бы хотел исчезнуть с лица земли. Потому что не могу смириться со всем тем, что случилось по моей вине.
Но так поступают только трусы.
Я не собираюсь убивать себя.
Я собираюсь отомстить.
Так что я поднимаюсь по лестнице обратно в кухню. Грета сидит за маленьким столом, одетая в чистое, ее волосы гладко причесаны и крепко стянуты на затылке, как обычно, но лицо женщины распухло от слез.
Непривычно видеть ее сидящей. Грета всегда суетится, всегда чем-то занята. Ей не знакома праздность. Она ненавидит сидеть, даже ради просмотра фильма.
Увидев меня, женщина подскакивает и протягивает ко мне руки. Мне больно принимать ее объятия – я не заслуживаю утешения.
– Как Неро? – спрашивает она.
Перед моргом я заехал в больницу, и это было странное зрелище. Неро – Ид[18] нашей семьи, первобытный, яростный, невероятно живой. Видеть его лежащим там, бледного и обездвиженного, дышащего лишь благодаря поддерживающим аппаратам… было невыносимо.
Камилла сидела рядом с ним, почти такая же бледная, как и сам Неро. Она не переодела свое красивое красное платье, в котором была на свадьбе. Она не покидала моего брата ни на секунду, кроме того времени, что тот провел на операционном столе, и даже тогда девушка сидела в комнате ожидания, плача до тех пор, пока в ее теле не осталось ни слезинки.
Платье выглядело поникшим и печальным, оно было все в пятнах крови моего брата, лишь немного темнее, чем сам материал. Я вспомнил, как Неро бросился прикрывать Камиллу, даже не пытаясь защититься или дать русским отпор.
Я бы и представить себе не мог, чтобы мой брат так себя повел. Сомневаюсь, что он пожертвовал бы собой ради
– Пока ничего не известно, – говорю я Грете. – Но он пережил операцию.
– Он справится, – уверяет меня Грета, выпуская из объятий, чтобы высморкаться в один из множества платков, которые распиханы у нее по карманам. – Неро слишком упрям, чтобы умереть.
– Я велел Джейсу охранять вход в больницу и не покидать пост ни под каким предлогом.
Я пытаюсь оправдаться перед Гретой, хотя мы оба понимаем, как жалки мои попытки обезопасить Неро теперь, когда из-за меня он чуть не лишился жизни.
Грета слишком добра, чтобы обвинять меня. Она и так знает, как сильно я корю себя.
Мне нужно обсудить с ней еще кое-что, но я не знаю, как сказать это.
Так что я беру женщину за руку и спрашиваю:
– Присядешь со мной на минутку?
– Сделать чай? – спрашивает она.
– Мне не надо, – отвечаю я. – Но если ты хочешь…
– Нет, – качает она головой. – Я только и делаю, что пью чай, меня уже трясет. Он меня больше не успокаивает.
