Единственное неудобство, связанное с беременностью, – это наш с Себастианом медовый месяц в Европе. Меня слишком тошнит для похода по Альпам.
Впрочем, это не имеет значения. Наш лофт уже ощущается как отпуск – как самое прекрасное и спокойное место для уединения. Я так счастлива там, где нахожусь, что не хочу никуда уезжать.
Мы с Себастианом проводим все время, обставляя, украшая и убирая квартиру, чтобы устроить вечеринку в честь Неро, когда тот наконец выпишется из больницы.
Шутки ради Себастиан заказал ему торт в виде гоночной машинки – такой, который обычно заказывают детям на пятилетие.
После нескольких недель больничного питания Неро смотрит на торт так, словно это самая прекрасная вещь на земле.
– Я обожаю его, – искренне говорит он. – Я хочу съесть его целиком.
– Он весь твой, – отвечает брату Себ. – Это меньшее, что мы можем для тебя сделать.
– Ты чертовски прав, – говорит Неро, втыкая вилку в торт, даже не потрудившись отрезать кусок.
– Не беспокойтесь, – замечает Грета. – Для всех остальных я принесла канноли.
Она начинает разносить по кругу маленькие трубочки, мастерски наполненные идеальным количеством рикотты и посыпанные сахарной пудрой. Они выглядят так, словно их только что привезли из модной пекарни, но я уже достаточно хорошо знаю Грету, чтобы ожидать от нее что-то, кроме домашней выпечки.
Камилла сидит рядом со своим отцом, лысеющим мужчиной среднего роста с темными волосами и глазами и добрым лицом. Я помню, Себастиан говорил, что тот был механиком, и именно он обучил Камиллу искусству обращения с автомобилями.
Мужчина с огромным интересом смотрит на канноли, а затем откусывает кусочек.
– Бог мой, – говорит он. – В жизни не пробовал ничего вкуснее.
Грета заливается краской от удовольствия.
– Это мое фирменное блюдо, – скромно говорит она.
– Вы не думали открыть пекарню? – спрашивает отец Камиллы. – Или кафе?
– О, нет. То есть я, пожалуй, задумывалась пару раз, но не всерьез…
– Вам определенно стоит это сделать! Было бы преступлением прятать такой талант…
Грета смеется и смущенно машет на мужчину рукой, но я замечаю, что она садится по другую сторону от него, чтобы съесть свои канноли, и что они проводят остаток вечера, общаясь друг с другом.
Мы все понемногу исцеляемся.
Себастиану и самому вновь пришлось лечь на операцию, чтобы вылечить колено. Он шутит, что они с Неро могут вместе ездить на физиотерапию. Неро потерял желчный пузырь и часть печени, но должен полностью восстановиться, если не считать шести отчетливых и впечатляющих шрамов на различных участках тела.
Даже Адриан в конце концов вернулся домой, в особняк, арендованный нашим отцом на Астор-стрит.
Я услышала об этом от нашего троюродного брата Гриши Лукина. Он позвонил мне незадолго до Рождества со словами: «Адриана наконец-то выписали».
– Ты его видел? – спрашиваю я, и мое сердце бешено бьется о ребра. В ответ я чувствую еще одно легкое движение пониже пупка – малыш пинается, как, кажется, он делает всегда, когда я испытываю какие-либо сильные эмоции.
В конечном итоге это мальчик. Себастиан был прав, и УЗИ на двадцатой неделе это подтвердило.
– Нет, – говорит Гриша, и я почти слышу, как он качает головой. – Он никого не хочет видеть. Он закрылся в доме один на пару с медсестрой.
– Какой медсестрой?
– Кажется, он нанял девушку из больницы. Как рассказал Миха – какую-то симпатичную блондинку. Она работала в ожоговом отделении и теперь заботится об Адриане круглосуточно. Миха думает, что между ними что-то есть.
– В романтическом смысле? – удивленно переспрашиваю я.
– Не знаю, – говорит Гриша. – Так мне сказал Миха. Но ты же знаешь, что он тот еще болван.
Как ни странно, эта мысль успокаивает меня. Я не хочу, чтобы Адриан был один. Если с ним есть хотя бы один человек, который о нем заботится, это уже лучше, чем никого.
– Кто она? – спрашиваю я Гришу.
– Да ни черта я не знаю, – говорит он. – Это все просто слухи. Я позвонил тебе просто потому, что ты всегда была моей любимицей, моя маленькая Эльза.
Теперь я точно уверена, что он ухмыляется по ту сторону трубки. В иное время я бы послала его на хрен, но почему-то это прозвище меня больше не задевает.
– Спасибо, Гриша, – говорю я.
– Ну давай, – упрашивает он меня. – Спой мне хотя бы строчку…
Это уже перебор.
– Хрена с два, – говорю я и вешаю трубку.
Я сижу так какое-то время, глядя, как за окном падают крупные пушистые снежинки.
Я вижу, как огоньки на нашей елке отражаются в стекле. Мы с Себастианом вместе выбирали и украшали ее. Потом мы приготовили попкорн и посмотрели фильм, уютно устроившись на диване, который наконец-то доставили на прошлой неделе.
Такие простые удовольствия, и все же я не променяла бы их ни на что на свете. Вот из чего состоит жизнь – из крошечных мгновений счастья, нанизанных как огоньки на ниточку. Соедини их все вместе, и они засияют ярче всего на свете.
Пошарив в ящике с канцелярскими принадлежностями, я нахожу чистую рождественскую открытку, на которой изображен олень в березовом лесу под звездным небом.
