Торопясь, перешагивая через лежащие в разных позах безжизненные тела, разведчики вдруг догадались о значении стремительно нарастающего за их плечами шума. К месту взрыва ручной гранаты и автоматной стрельбы спешила ранее прошедшая мимо них группа эсэсовцев.
— Вместе нам не уйти, командир! Не расстраивайся! — уверенно сказал Ласточкин. — Один из нас останется здесь. Это должен сделать я. И потом… что-то у меня с правой ногой. Рикошетом… захватила щиколотку проклятая пуля. Поспеши, командир… Я отсекаю встречным огнем фрицев, задерживаю их, насколько возможно. Береги себя, Женя! Тебя, только тебя, прежде всего, ждут в дивизии живым и только живым.
— Прощай, Рувим… — голос Черемушкина прервался. Предательские спазмы сдавили ему горло. Он оставался один, совершенно один, последним из разведгруппы, и его судьба тоже висела на волоске.
Лейтенант не прошел и сорока метров, как из глубины донеслись пришептывающие строчки родного ППШ, разрыв ручной гранаты и ответный перестук немецкого автомата. Он беспрепятственно добрался до кольцевого тоннеля и достиг бокового, уводившего его на юго-восток. А еще через несколько десятков метров ему пришлось остановиться. Дальше дороги не было. Луч электрического фонарика высвечивал серовато-черную, с наплывами бетонной смеси стену тупика. Обозлившись, лейтенант несколько раз ударил прикладом автомата. Потом двинулся назад, изредка освещая фонариком дорогу. Достигнув кольцевого тоннеля, свернул налево и, прижимаясь к стене, весь превращаясь в слух, зашагал дальше.
Укрывшись за выступом входа в колодец, Ласточкин стал стрелять короткими очередями. Закончив автоматный диск и вставив запасной, он с силой метнул в тоннель «лимонку».
Солдаты патрульной группы, стремительно вырвавшиеся из-за поворота, дружно ударили по мерцающим вспышкам ППШ. По времени Ласточкин мог уже понять, что маневр сдерживания эсэсовцев достиг своей цели и нужно было поторапливаться к выходу из колодца наверх, к последнему своему привалу. Правая стопа ноги разведчика занемела и находилась как будто в сосуде с клейким горячим раствором. Боль усиливалась, поднимаясь по голени к бедру. Слегка тошнило, и на глаза стал наползать туман. Заняться перевязкой он не мог, так как это значило оторваться от наблюдения.
Звук, похожий на движения скребущей в подполье мыши, дошел до его сознания. И только тогда, когда через люк колодца проник слабый красноватый свет, Рувим метнулся к противоположной стене, успев кое-как набросить на плечи бахрому оборванных проводов. По металлической лестнице, спиной к разведчику, с пистолетом в правой руке, спускался офицер СС. За ним — трое солдат с автоматами. Их объемные тени причудливо скользили по фигуре Ласточкина. И когда появившиеся гитлеровцы вошли в тоннель, Ласточкин, насколько это было возможно, стремглав шагнул к лестнице. Он успел выбраться наверх из люка, наполовину закрыть крышку, как в подземелье тут же вспыхнула ожесточенная стрельба.
Рослую, широкоплечую фигуру вышедшего из-за бомбардировщика сразу же заметили. Камуфляжный костюм десантника, в руках русский автомат. Часовые, находившиеся в помещении, стали плотным кольцом смыкаться вокруг разведчика.
Опасаясь поджечь, повредить самолет, они не стреляли и надеялись захватить Ласточкина в плен.
— На психику давите, сволочи?
Считая, что тыл временно обеспечен стоящим сзади самолетом, Ласточкин метнул гранату правее себя, а сам, насколько позволяла рана, ринулся вперед под защиту мощной опорной колонны.
Кто-то из гитлеровцев застонал, перемежая вопли с бранью. Над одним из самолетов после взрыва гранаты появился серый дымок, подсвеченный тонким языком огня. Тогда, потеряв терпение и всякую осторожность, фашисты обрушили на разведчика шквал огня. Тот самый бомбардировщик «Ю-88», под которым находился люк колодца, неожиданно вспыхнул голубовато-белым пламенем. По его желтому брюху, стекая огненными полосками, капал на пол горячий бензин. Коптящее пламя с непостижимой быстротой стало перебрасываться на другие машины.
