— Ну, как же! Очень хорошо помню обоих. Естественно, по переписке, — с печальной нотой признал Переверзев. — Вы же в курсе? Карзухину руководством фронта утверждено очередное воинское звание подполковника. Да, от Бога были эти разведчики, и у каждого своя, трагически сложившаяся, судьба. Скажите, кто теперь выступает в амплуа Карзухина?
— Федор, мне кажется, подготовил для себя достойную смену. Есть такой в Станичке Еремей Матвеев. Накануне Карзухин просил определить Матвееву диапазон радиоволны и признать его личными позывными «Журавлик».
— Да. Были и есть в наше время люди… А может быть взрыв в кабинете Фалькенберга и его ранение — инсценировка? Погибают-то рядовые гестаповцы, а не Крюгер и хозяин кабинета. Вот в чем петрушка, — забеспокоился Переверзев. — По возвращении в штаб посоветуюсь с контрразведчиками. А почему бы ему, Матвееву, не фантазировать, а с гордостью нести в эфир позывные «Кондор-один»… Мертвые остаются в строю…
— Товарищ генерал-лейтенант, прошли первый десяток километров, — доложил водитель броневика, смотря через открытый передний люк на залитую солнцем лесную дорогу.
— Хорошо. До хозяйства Чавчавадзе около сорока километров. Из них непосредственно лесом — тридцать два. Остальные восемь — лесной опушкой. Вы бы прикрыли люк — мало ли что! Лесная глухомань — это вам не раздолье степное, — посоветовал командарм сержанту-водителю, человеку средних лет, с медалью «За отвагу» на груди.
— Да кто здесь, кроме медведей, глухомань топтать способен, — произнес тот мягким нижегородским говорком. — Несподручно через жалюзи да триплекс дорогу просматривать. Петляет она, как чертова змеюка. Хотя ваши слова верные. Авось Бог пронесет…
«Не скажи, пронесет ли? На что всегда возлагает надежды русская натура?» — подумал Переверзев.
Сухая лесная дорога — дождей уже не было со второй половины мая — действительно заслуживала меткого слова «змеюка», бежала вперед то зигзагами, то прямая, как стрела, минуя овражки и балки, взбиралась на косогор, а потом кидалась вниз, выносясь на сомнительные по грузоподъемности бревенчатые мосты через неглубокие, узкие лесные речушки. Какое-то время она шла, стиснутая с двух сторон стеной деревьев, затем вальяжно пересекала широкие малые поляны разной конфигурации, и каждая из них казалась редкой цветочной оранжереей. Море различной окраски цветов в изумрудной оправе и зелени и носящихся в воздухе тонких ароматов самых дорогих духов.
Генерал-майор Валентинов сидел в глубине броневика между водителем и командармом, внимательно следящим за обстановкой и в то же время, если так можно было бы определить его состояние, наслаждающимся часом редкого отдыха, созерцанием прекрасных картин живой природы.
Миновали по окраинам три деревушки. Начальник штаба и командарм, обменявшись редкими, понятными лишь им одним фразами, молчали.
Водитель, испросив разрешения, включил рацию Поводил влево-вправо тумблером настройки. Знакомая мелодия ворвалась внутрь и заполнила собой все вокруг:
Впереди, на расстоянии метров пятидесяти, а иногда оно сокращалось или увеличивалось из-за профиля дороги, шел бронетранспортер с полувзводом солдат. Позади, выдерживая интервал, следовал второй, также с полувзводом автоматчиков. На обеих машинах стояли готовые к стрельбе крупнокалиберные пулеметы ДШК.
Эскорт и броневик на хорошей скорости миновали очередную живописную, удивительно схожую по конфигурации с тыквой-перехваткой, поляну. Проскочили и ветхий бревенчатый мостик и вошли в длинный зеленый коридор, образованный обступившими дорогу крупными зелеными соснами с сомкнувшимися по верху вершинами. Выход из своеобразного туннеля не просматривался.
Генерал-лейтенанта Переверзева почти всю дорогу не покидало странное чувство тревоги. На какое-то время его размышления касались чисто личного состава вверенной ему армии. Он знал: в беспрерывных жесточайших боях с противником основательно редели полки, батальоны, и теперь стрелковая дивизия по количеству штыков и огневой мощи равнялась полку. Те, что ушли навечно и исключены из списков частей, отдали все, что могли, не задумываясь над ценностью отдаваемого. Почему-то на ум пришли слова французского философа Гюйо: «Следовало бы, чтобы как и исчезаемый, так и остающийся, так любили друг друга, чтобы тени, отбрасываемые ими в мировое сознание, слились воедино. Мы чувствовали бы тогда еще в этой жизни, что входим в бессмертие привязанностей, и на этом пути была бы найдена точка соприкосновения между смертью и бессмертием».
