– Эх, Кирилл, опять ты все меряешь деньгами… Не можешь поверить, что не все в этой жизни покупается и продается? Мне не нужны твои деньги, мне вполне хватает того, что я имею. К тому же я бы хотел спокойно доработать до пенсии.
– Тогда как сделать так, чтобы вы мне помогли?
– Я хочу, чтобы для начала ты искренне раскаялся в своих проступках. А потом как-нибудь искупил их. Не знаю, как именно: можешь перечислить все деньги, что ты получил в виде взяток, в фонд борьбы с раком или в сиротские приюты. Или оплати несколько дорогостоящих операций бедным детям. Решай сам. А еще продай дом, деньги тоже на хорошие дела пусти, оставь немного себе и займись каким-нибудь общественно полезным делом: мой бомжей в ночлежке или устройся в социальную службу и бабушкам лекарства разноси – тут я твою фантазию ограничивать не буду.
– Вы что, сумасшедший? – воскликнул Кирилл. Он не мог понять, серьезно ли говорит полковник или шутит, а сам ждет конкретного предложения в рублях? Но лицо Крейцера оставалось спокойным и серьезным, вежливая улыбка пропала с его губ. – Даже если я поступлю, как вы сказали, и пойду мыть бомжей, что с этого получите вы?
– Скорее всего, ничего, – развел руками полковник. – Но, возможно, то, чего нельзя купить ни за какие деньги.
– Я вас не понимаю, вы несете какой-то бред.
– Ты знаешь, что ты крещеный? – неожиданно спросил полковник, подавшись вперед.
– Нет, не знаю, – опешил Кирилл. – Насколько мне известно, меня не крестили.
– Ошибаешься, парень! Тебя крестили во младенчестве, тебе не было еще и года. Твоя мать, Елизавета Андреевна, крестила тебя втайне от отца в одной деревенской церкви в Псковской области, пока он ездил в командировку. Он же был партийный активист, идейный коммунист. Для того времени нередкая ситуация. А через два года твоя мать умерла, не успев тебе ничего рассказать.
– Откуда Вы это знаете? И какое отношение все это имеет к нашей проблеме?
– Я твой крестный отец, Кирилл. Мы с твоей матерью учились в одном классе и долгое время дружили. Когда ты родился, я еще учился в институте, о службе и не помышлял, и Лиза, то есть Елизавета Андреевна, попросила меня стать твоим крестным. Мы с ней и еще с одной ее подругой, которая стала крестной матерью, возили тебя крестить почти на самую границу с Эстонией.
– Удивительная история, честное слово! И вот мой крестный отец, о существовании которого я даже не подозревал, по прошествии трех десятков лет вдруг является ко мне, чтобы до основания разрушить мою жизнь, а потом великодушно позволить мне избежать тюрьмы? Как-то многовато новостей для одного вечера!
– Верить или не верить в то, что я рассказал, – решать тебе. Сейчас я ухожу, но каждый час мне будут докладывать обо всем, чем ты занимаешься. Я надеюсь, ты все же последуешь моему совету. Это все, что я могу для тебя сделать.
С этими словами полковник встал и направился к выходу. Кирилл, опешив от столь внезапного окончания разговора, пошел за ним. В холле Крейцер еще раз повернулся к молодому человеку и сказал:
– Я действительно тридцать лет не давал о себе знать. Но я старею, Кирилл, и начинаю задумываться о смысле жизни. Возможно, если я помогу тебе сейчас, это окажется лишь бессмысленным благородным поступком; возможно, самой большой ошибкой в моей жизни, которая будет стоить мне обеспеченной старости; но почему-то мне кажется, что у меня может появиться шанс спасти самое ценное – свою душу. Поверь, у меня самого не меньше, а может быть и больше грехов, чем у тебя.
– И вам за них не грозит тюрьма? – с издевкой спросил Кирилл.
– Подумай обо всем, что я сказал, парень! Хорошо подумай! В любом случае, решать тебе.
Крейцер вышел на крыльцо и в сгущающихся сумерках направился к припаркованной неподалеку машине, а Кирилл со злостью захлопнул дверь и некоторое время стоял, в бессильной злобе сжимая кулаки.
Как прошли следующие несколько часов, Кирилл помнил плохо. Словно в бреду он метался по дому, злился, швырял об стену попавшиеся под руку вещи, даже разбил несколько тарелок и хрустальную вазу. Потом успокаивался, пытался взять себя в руки, садился за стол и напряженно искал выход из сложившейся ситуации. Он понимал, что не выживет в тюрьме. Но и последовать совету полковника Крейцера он тоже не мог – это значило бы потерять все, что он имел, признать крушение собственной жизни, упасть в своих глазах и глазах окружающих на самое дно. Взлелеянная годами вседозволенности гордость не позволяла ему пойти по этому пути. Упасть с вершины построенного собственными руками успеха до униженного подчинения другим – это было выше его сил.
