– Ты думал, что своим волхованием можешь затуманить их разум? Что они поверят тем чудесам, что ты сотворил с помощью злых бесов? Глупец! Эй, слуги, принесите побольше хворосту и смолы! Разведите костер прямо на этом человеке, а когда разгорится пламя, поливайте его смолой, а мы посмотрим, сможет ли он славить своего Бога, когда по его бокам потечет раскаленная смола, а внутренности будет выжигать огонь.
Несколько человек тут же бросились исполнять волю князя. А Фульвиан с отвращением плюнул в лицо Матфею и некоторое время презрительно смотрел на него сверху вниз. Апостол спокойно выдержал этот взгляд, его растрескавшиеся от жары и жажды губы шептали слова молитвы.
Вернулись слуги князя и разложили принесенный хворост на животе Матфея. Из-под кучи сухих веток виднелась только голова апостола. Один из воинов отправился к ближайшей хижине принести огня, другие откупоривали сосуды со смолой. Фульвиан наклонился к самому лицу приговоренного и злым шепотом спросил:
– Скажи мне теперь, Матфей, чего достиг ты, придя в эту страну и проповедуя слово своего Бога? Разве ты нашел здесь славу, богатство и почет? Нет! Ты познал унижение, позор, а теперь примешь жуткую смерть во славу наших богов! Вот что обрел ты на этой земле!
Матфей долго молчал, но когда воины поднесли к костру горящий факел и огонь, разгораясь все сильнее, красными язычками побежал по сухому хворосту, он разлепил спекшиеся губы и едва слышно произнес:
– Князь, я обрел гораздо больше, чем ты думаешь… Я обрел шанс… Шанс на спасение души…
Темный Лог
Эта загадочная история стала известна благодаря случайной находке на чердаке старого дачного дома, доставшегося мне в наследство от дяди. Последние годы жизни дядя провел настоящим затворником в своей московской квартире, поэтому состояние загородного дома было удручающим: доски обшивки, которые в прежние времена поражали многочисленных дядиных гостей причудливым сочетанием цветов, во многих местах прогнили, выгоревшая краска свисала с них струпьями. Деревянное крыльцо просело на бок, ступени опасно скрипели под ногами. Шиферная крыша потемнела и поросла мхом, кое-где в ней зияли пробоины, заполненные птичьими гнездами. В общем, строение представляло собой печальную картину, особенно для меня, видевшего этот дом в гораздо лучшем состоянии, на больших семейных праздниках, которые дядя регулярно устраивал на своем приусадебном участке.
Однако по мере того как дядя старел, его характер становился все более угрюмым, а образ жизни – нелюдимым. Он перестал бывать на даче и заперся в квартире, отгородившись от немногих искренне беспокоившихся о его здоровье родственников кипами исписанных бумажных листов, странных фолиантов и газетных вырезок. Что именно писал дядя, и зачем ему понадобилось собирать огромную библиотеку по различным отраслям естественных наук, – никто не знал. Так или иначе, упадок загородного дома вполне соответствовал упадку и разложению личности его хозяина. В конце концов, дядя скончался, после чего совершенно неожиданно для родственников, обнаружилось его завещание, составленное, к тому же, исключительно грамотно, по мнению оглашавшего его нотариуса. В соответствии с ним, имущество бездетного дяди делилось между мной и моей двоюродной сестрой – дочерью дядиного брата. При этом мне достались подержанная иномарка, дачный дом и банковский счет, на котором дядя хранил свои незначительные сбережения, а сестре – двухкомнатная квартира в Москве.
Главным преимуществом дачного дома было его расположение поблизости от столицы, в основанном еще в семидесятые годы прошлого века садовом товариществе от какого-то подразделения Академии наук. О существовании товарищества сегодня напоминал только проржавевший забор вокруг участков и покосившаяся будка сторожа при въезде на территорию. На утопающих в зелени сотках, в облезлых деревянных домиках доживали свой век мамонты советской науки, в то время как их дети и внуки, сумевшие устроиться в новой жизни, уже возводили кое-где двух-трех этажные кирпичные коттеджи.
Первый раз после смерти дяди я приехал осмотреть свое новое имущество в конце апреля. Деревья еще не распустились, и старая постройка предстала передо мной во всей неприглядности запустения. Горькие воспоминания о лучших временах, которые знавал этот дом, да и вся наша семья, подтолкнули меня к мысли как можно скорее продать участок с домом и навсегда о нем забыть, однако после некоторого размышления мое мнение изменилось. Все-таки садовое товарищество располагалось в очень живописном месте, поблизости от Москвы, было легко доступно с точки зрения транспорта. Загородного дома у меня тогда не было, а отдыхая на дачах друзей, я часто мечтал о собственном тихом уголке, в котором на лоне природы можно было бы отвлечься от суеты и шума большого города.
