Владик подошел на подкашивающихся ногах. В прошлой жизни, еще до конца света, Владику очень нравились фильмы ужасов с элементами расчленения еще живых людей. Талантливые киношники так вкусно показывали процесс истязания, что Владик буквально не мог оторваться от экрана, и получал огромное удовольствие. Трудно сказать, чем сие удовольствие вызывалось: скрытыми в программисте садистскими наклонностями или эгоистической радостью из-за того, что вот, дескать, кого-то другого ножиком режут, а у меня даже спина в это время не чешется. Так или иначе, фильмы были хороши. Но то, что на экране выглядело захватывающе, притягательно, местами даже сексуально, в жизни могло родить лишь отвращение и ужас. Владик не был уверен, что выдержит это зрелище. Цент еще ничего не делал, а его уже начало неудержимо тошнить, и перед глазами пошли красные круги. Он прекрасно помнил, как изверг пытал пленников в прошлый раз. Это было чудовищно жестоко.
- Вот гляжу на этого перца, и не знаю - с чего начать? Все такое вкусное! - признался ему изверг, и в предвкушении потехи потер руки.
Владик покосился на кровожадно улыбающегося Цента. И как только этот средневековый палач очутился в двадцать первом веке? Ведь в двадцать первом веке пытки запрещены всеми цивилизованными странами. Иногда, правда, кое-кого пытают, но только врагов гуманизма, либерализма и демократии. Таких, вероятно, как Цент, или еще хуже. Впрочем, куда уж хуже-то?
- Ну, братец, я слушаю, - обратился к пленнику верховный палач, давая тому шанс на чистосердечное признание.
Пленник, чуть живой от тесного контакта с Центом, возвел на мучителя очи, полные боли, и крепко стиснул губы. Тем самым он как бы давал понять, что палачам скорее удастся вытрясти из него душу, чем военные тайны. По всей видимости, курс пыточного терпежа герой проходил только заочно, и еще не попадал в руки к настоящим мастерам болезнетворного дела. Если бы он только знал, скольких жадных коммерсантов Цент в свое время принудил к щедрости, то не корчил бы из себя партизана.
- Вижу я, не ладится у нас беседа, - вздохнул Цент. - А жаль. Я ведь был так добр к тебе, а ты платишь мне за это черной неблагодарностью. Нехорошо это. Ведь я же могу и разозлиться. Понимаешь?
Пленник проглотил ставший в горле ком и вновь промолчал.
- А знаешь, что с тобой будет, если я разозлюсь? - спросил изверг. - Многое! Например, вот это.
И Цент, ухватив Владика за ухо, выкрутил его с такой безжалостной силой, что у программиста свет в глазах померк. Несчастный взвыл дурным голосом, замахал руками, заплясал вокруг Цента, извиваясь и содрогаясь от невыносимой боли. Изверг и не думал отпускать ухо, напротив, крутил его так и этак, и при этом счастливо улыбался. Пленник, наблюдая за терзанием, округлил глаза и заметно побледнел.
По подсчетам Владика прошла вечность, прежде чем мучитель разжал пальцы. Истерзанный программист рухнул на грязный пол, сотрясаясь в рыданиях. Павшее жертвой садизма ухо распухло в два раза, покраснело и нестерпимо болело.
- А потом я бы сделал вот так, - продолжил Цент, и ловко наступил пяткой на ладонь Владика, прижав ее к бетонному полу. - И вот так, - добавил он, начав крутить ступню то влево, то вправо.
Владику показалось, что он провалился куда-то еще ниже ада, потому что в аду он был до организованной Центом презентации своей программы возмездия. Он орал до хрипоты, сучил ногами, силился вырвать руку из-под тяжелой пяты изверга, но, как и бывает в кошмарном сне, ничего не мог поделать с творящимся вокруг ужасом. Когда Цент убрал ногу, Владик был в шаге от комы. Орать уже не мог, из горла несся какой-то хриплый собачий лай вперемешку с кровавой слюной - страстотерпец в пылу агонии прокусил себе язык.
- Что ты так вопишь, как будто тебе больно? - добродушно спросил Цент. - Поднимайся с пола, он холодный, а у тебя иммунитет ослаблен. Давай руку, дружище, помогу.
И зачем Владик протянул руку? Какой черт его дернул это сделать? Он и сам впоследствии задавался подобными вопросами. Цент ловко ухватил его за мизинчик, и начал выкручивать его с такой садистской изощренностью, что Владик чуть вприсядку не пошел. Казалось, что он дотронулся не до Цента, а до оголенного провода под очень высоким напряжением. Тело сотрясалось в конвульсиях, в штаны уже давно выплеснулось и вывалилось все, что могло. В какой-то момент боль достигла допустимого предела, и Владика вырвало.
- Фу! Тошнот!
С такими словами Цент выпустил многострадальный мизинец и отпихнул от себя рыдающего программиста.
- Крик поднял, будто его насилуют. Я его жизни учу, а он, собака, то орет, то штаны пачкает. Тяжело в учении, очкарик, легко в бою.
Распластавшийся на полу предсмертный Владик, наслаждающийся краткой передышкой между адскими муками, подумал про себя, что с таким учением до боя можно и не дожить. А если доживешь, то и впрямь будет очень легко на первый попавшийся штык броситься. Все лучше, чем брать уроки у такого вот учителя.
