Герман и забыл, рассказанная следователем история как-то затерялась в стремительных событиях, осталась вне фокуса. А ведь это еще как важно! Красная машина у Марины… Когда, зачем? И почему она ничего мне не рассказала? Понятно, что Константин мог купить любимой и единственной, как выяснилось, дочке автомобиль. Тем более водительское удостоверение Марина получила давно. Герман вспомнил, с каким она воодушевлением ходила на уроки вождения. Как возвращалась вся окрыленная и без умолку расписывала в ярких красках, как это здорово. «Ты свободен, ты — хозяин своей жизни, — взахлеб тараторила она, — и не просто рулишь, а управляешь своей судьбой. Сразу какая-то сила ощущается. Ты не представляешь! Будто полет. Это незабываемо — чувствовать, как разгоняется махина и ты летишь». А потом по ночам, — откуда только силы брала? — штудировала правила, решала билеты. И ведь сдала экзамен с первого раза. Хоть и блондинка! Кстати, ведь Марина как раз блондинка. И по описанию подходит. Она может быть и чумовой, и очумелой. А сумки? Да бог теперь знает, какие еще у нее были секреты. Сумку-то куда проще утаить от мужа, чем машину. Почему все так случилось? Герман пытался понять, где упустил… Да, он не мог исполнить ее мечту — денег на автомобиль, пусть даже подержанный, у преподавателя не водилось. А брать кредит он боялся как огня. Он же экономист, преподавал финансы, как он мог попасть в долговую яму? Ведь сам объяснял своим ученикам, что кредит на автомобиль до смешного невыгодная сделка. Транспортное средство с годами только дешевеет, в то время как вы переплачиваете на процентах. И нешуточно переплачиваете! И Марина соглашалась. Она была прилежной ученицей. Поэтому даже не просила и не заикалась. Герман думал, что жена приняла, смирилась. Ну или ждет лучших времен. Она всегда была оптимисткой.
«Только зачем? — думал Герман. — Зачем ей нужно было врать? Неужели он не отпустил бы ее? Разлюбила. Бывает. Она еще молода, он это понимал. Или все изначально было распланировано? И даже брак?» Герман поморщился. Мысли об этом причиняли вполне физическую боль — в груди защемило. Мир рушился на глазах. Кто-то срывал декорацию за декорацией, и перед ним представала неприглядная правда жизни. Но кто он такой? Зачем было все это городить? Ведь Герман — мелкий человек, простой преподаватель, чрезмерно любящий свою работу.
Ночью все цвета блекнут, словно засыпают. Мир погружается в грязно-серую тишину. Невидимый вселенский художник смешал все краски на палитре и бросил кисти беспомощно ждать нового восхода. И только в проблесках галогеновых глаз встречных авто капот их «малышки» вдруг вспоминал про свой огненный цвет. Но Герман знал и без этого — его уносит в ночь ярко-красная «Мазда».
Все реже ослепляли глаза молниеносные вспышки от мчащихся мимо машин. Дорога превратилась в узкую полоску, утопающую в тумане неизвестности, пробить который ближнему свету было уже не под силу.
— Ты знаешь, что у меня жена… — Герман не договорил, он посмотрел на лицо Светланы, которое до этого было сосредоточенным на выхватываемом фарами из ночной мглы участке асфальта.
Но как только с его языка слетело это слово «жена» — слово, которое ему самому было настолько сложно произносить, что внутри все сжалось, — Светлана сразу преобразилась. Ее брови взлетели вверх, а губы вытянулись в трубочку, готовые тут же выдать, что-то вроде: «Ох!»
— О! Герман, — заговорила она проникновенным голосом, не отрываясь взглядом от дороги, — мне так жаль, это ужасно. Я тебя очень понимаю. Но тебе не в чем себя винить.
— В чем винить? — не понял Герман.
— Ну как? Ты, наверно, переживаешь, что она сейчас в таком состоянии, — протягивала гласные Светлана, будто напевала заупокойную.
«Из нее вышла бы неплохая плакальщица», — подумал Герман, а вслух решил уточнить:
— А откуда ты знаешь про ее состояние?
Лицо Светланы застыло, совсем на миг. Герману даже показалось, что она не была готова к подобному вопросу. Показалось… А как же иначе? Светлана всегда ко всему готова. Эту женщину невозможно застать врасплох. И словно в подтверждение мыслям Германа, Светлана беспечно ответила таким тоном, что усомниться просто невозможно:
— Да ты сам рассказывал.
Герман не рассказывал. Он не мог рассказывать, физически не мог. По крайней мере, так ему казалось. С того самого момента, как он покинул душную и напичканную дорогими побрякушками квартиру не в меру разговорчивого соседа, в душе Германа тяжелым амбарным замком повисло табу на все, что связано с Мариной. Но Герман ничего не ответил. Кто знает, может, и правда проболтался в минуты слабости? Вместо этого напряженно думал: «От Арбузова она тоже узнать не могла — тайна следствия. Ни на допросе, ни в полиции ни за что бы не сказали, ведь она не родственница. Откуда же тогда она может знать? И эта красная машина. Конечно, в городе тысячи красных машин. Но все-таки она красная. Красная!»
