Всеволод вырвал меч из воды. Отшатнулся. Отскочил.
Вовремя!
Под ногой вдруг взбурлило и вскипело. Берег вздыбился. Невысоко — но резко и неожиданно. Камень, на котором только что стоял Всеволод, шевельнулся. Треснул пополам. Отколовшаяся глыба сползла вниз и без звука, без всплеска ушла в потревоженную воду.
Озеро взволновалось не на шутку. Ни с того, ни с сего поднялась и быстро-быстро, будто убегая, двинулась к противоположному берегу немалая волна. При полном безветрии!
Да что там озеро — всё плато, казалось, прошибла вдруг мелкая дрожь.
И… вокруг… вдруг…
Тряска земной тверди.
Испуганное ржание коней.
Встревоженные крики людей.
Но Всеволод уже не слышал и не видел. Никого и ничего. Его взгляд был прикован к Мёртвому озеру. К подозёрной чернильной с ядовитой зеленцой тьме.
Там, внизу, в том самом месте, куда вошёл клинок, дёргалась и билась, будто в судорогах, пронзённая посеребрённой сталью муть.
Всеволод различил… Что? Трещину? Пробоину? Прореху? До самого… нет, дна там не было. Что-то иное было, что-то другое мелькнуло где-то в самом низу низов. Багровое? Красное? Червлёное? Или не мелькнуло — или показалось просто в дикой подводной пляске тёмных струй и отражённом солнечном свете?
Какая-то доля секунды — и всё.
Если меч и оставил след, если рана, нанесённая клинком, и была, то она затянулась мгновенно. Заросла в клубящемся маслянисто-дёгтевом слое, закрытом прозрачной водой.
И — не стало никакой раны, никакой прорехи…
Однако мёртвые воды всё же расступились на миг. Сначала на поверхности пропоротого озера медленно поднялся и вздулся радужный пузырь. Размером этак с добрый шишак.
Пузырь лопнул…
Зеленоватая струйка медленно-медленно проплыла перед лицом Всеволода, быстро рассеиваясь в пронизанном солнечными лучами воздухе. Запаха не было. Никакого. Был только странный призрачный свет, совершенно… абсолютно неуместный днём.
Дружинники молча проводили глазами истаивающее на солнце облачко.
А озеро вновь затихало и успокаивалось.
Затихло. Успокоилось.
Тишь да благодать. Да ровная гладь. Кругом.
Только на месте укола — под прозрачной водой и над чёрным слоем — там, где булат с серебряной отделкой коснулся мёртвых вод, ещё сильно рябило. Будто дрожало. От боли. Или страха.
Как потревоженный студень.
— Что, не понравилось? — усмехнулся Всеволод, — Не по нутру пришлось серебришко-то?
А повторить? А добавить ещё?
— Воевода, глянь-ка! — подошёл десятник Фёдор. Бледный-бледный, как покойник в снегу.
Трясущейся рукой Фёдор указывал на подводную рябь.
— Что? — Всеволод понял не сразу.
Что-то там было не так, но…
— Что?! — пересохшими губами повторил он.
Догадываясь уже, понимая, осознавая…
— В воду — выдавил из себя Фёдор. — Посмотрись в воду. Отражение!
Да! Именно отражение!
На поверхности воды отражения по-прежнему не было. Вообще. Зато под поверхностью — в потревоженной мути — оно подёргивалось, покачивалось, менялось… И проступало заново — отчётливей некуда. Вверх ногами. Вниз головой.
Всеволод явственно видел себя.
Как в неверном зеркале.
Как…
Как в испуганных глазах Эржебетт. В такого же мёртво-озёрного цвета тёмно-зеленных зрачках. Но только глаз Эржебетт, когда она была вне себя от страха, никто кроме Всеволода не видел. И потому то, что он смутно узрел тогда в её бездонных очах, можно было… удобно было списать на морок, на обман собственных глаз, на игру теней. Если захотеть, то можно было списать.
Он хотел. Он списывал.
Но вот проклятое озеро… Хорошо освещённое, залитое солнечным светом. Тут уж не ошибиться. И с ним, с озером этим — как?
Здесь неправильное, перевёрнутое отражение вовсе не было мимолётным. Здесь оно — надолго. И видно его прекрасно. Разглядывай, сколько угодно. Во всех деталях.
На берегу рядом с Всеволодом стоял верный десятник. И там, в воде тоже стоял. Такой же. Так же стоял. Вверх ногами. К центру озера ногами. Вниз головой. Островерхим шлемом — к берегу.
— Что ты видишь, Фёдор? — хрипло спросил Всеволод.
— Себя. Перевёрнутого.
Так… Если одно и то же наваждение грезиться двоим…
К ним подошёл Конрад. На дрожащей подводной ряби появилось ещё одно перевёрнутое отражение.
— Я тоже. Вижу. Это, — не сразу, с долгими паузами, проговорил тевтонский рыцарь.
… грезится троим…
— И я, — на берег у самой кромки воды, ступил Сагаадай.
И в озере — тоже татарский юзбаши. Вверх ногами.
… четверым…
— И я, — шекелис Золтан.
Всё то же. Так же. Как не должно быть.
— И я…
— И я…
— И я тоже…
Подходили люди. И каждый видел то, что видел Всеволод.
Так наваждение ли это?
А если нет — был ли тогда наваждением перевёрнутый облик Всеволода в переполненных ужасом глазах Эржебетт? А если не был… (А ведь не был же! НЕ БЫЛ!) Каким образом, в таком случае, связаны с Мёртвым озером глаза угорской девчонки-найдёныша, неведомо как спасшейся от волкодлаков и упырей?
— Я уже видел такое, — задумчиво сказал Конрад.
— Где? — насторожился Всеволод.
— В глазах…
У Всеволода перехватило дыхание.
— В чьих?! — вскинулся он. Голос сорвался. — В чьих глазах ты это видел, Конрад?!
«В глазах Эржебетт, конечно… Но — как?! Но — когда?!»
Конрад удивлённо посмотрел на него. Ответил:
