Первое побуждение… самое первое и самое простое, что Эржебетт могла сейчас предпринять для своего спасения — это прильнуть к тащившим её рукам со всею страстью, на которую она была способна, и от которой ещё не придумано защитных лат. Попытаться пробудить через мужские руки мужской интерес, желание… Похоть.
Она могла, она умела делать это. Пробуждать.
Ей нужно было смутить их, ошарашить, сбить с толку. Ей нужно было, чтобы цепкие руки ослабили хватку. Или держали её иначе. Как мужчина держит женщину, а не как бесполый хищник — бесполую же добычу. Ей нужно было время. Немного. Совсем немного. Недолгое замешательство, которым можно воспользоваться. Быть может — можно… Вырваться. Постараться вырваться. И — назад, туда, где сейчас бьются с кем-то её стражи. Где, возможно, остался в живых хотя бы один из пятерых, который сможет её прикрыть.
Не вышло. Не удалось.
Закованными в броню оказались не только руки, державшие её. В неведомую броню были закована душа и инстинкты тех, кто схватил Эржебетт.
Враг устоял против искушения. Но что?.. Что это за враг такой?
Изловчилась, Эржебетт тряхнул головой и сбросила мешок.
Увидела в косых лучах яркого света, падающих из узкой бойницы человеческую фигуру. Тевтонский рыцарь. В тевтонском доспехе. В закрытом тевтонском шлеме. В белом тевтонском плаще. С чёрным тевтонским крестом на плече.
Рядом — ещё одна такая же фигура.
Её схватили два орденских брата. И этими рыцарями двигала отнюдь не похоть. Что тогда?!
Мелькнул перед глазами третий тевтонский плащ. И ещё один рыцарь пробежал мимо. И ещё… Эти трое спешили в ту сторону, откуда тащили Эржебетт.
«Нападут сзади на русичей», — мелькнула отстранённая мысль.
Впрочем, Эржебетт сейчас больше волновала её собственная участь.
Что ей уготовлено? Куда её тащат?
И снова — мешок на голову. На этот раз чёрную ткань туго затянули под подбородком — не скинуть.
Куда? Тащат?
Тащили недолго. И не очень далеко.
Притащили. Бросили. Положили.
На что-то.
Вложили. Втиснули.
Во что-то…
Что это было? Что-то жёсткое, колючее… шипастое, хотя и не острое. Неприятное, знакомое дерево. Она ничего не видела, но…
Осина! — нутром почувствовала Эржебетт. Попыталась вырваться и вскочить.
Не смогла.
Её уже придавливали, припечатывали сверху. Тем же жёстким, туповато-шипастым, осиновым, вытягивающим остатки сил. Особых сил, которых нет и никогда не будет у простого смертного.
В её голое нежное тело — от лодыжек, до шеи — вцепились крепкие деревянные зубья. Спереди, сзади. Один шип вошёл в рану, растревожил проклятые занозы.
Бо-о-ольно!
Что-то тихонько заскрипело. И — тяжесть… страшная тяжесть, давящая одновременно и сверху, и снизу. Кто-то молча и быстро закручивал тугие болты. Осиновые колодки сжимались, словно намереваясь раздавить плоть, угодившую в зубастые тиски.
И — никак не вырваться. Да что там вырваться — не шелохнуться. Уже трудно дышать. Уже хрустят кости. А злое дерево всё стискивает, стискивает…
Тяжко, до чего же тяжко.
Поймали! Её поймали! Не убили, а взяли живьём. Зачем-то. Для чего-то.
Сопротивляться больше не было ни сил, ни возможности, ни желания… Думать — тоже. Подавленная и почти раздавленная, находящаяся в полубессознательном положении, Эржебетт чувствовала, как её, зажатую в осиновый доспех, поднимают и снова куда-то вкладывают…
Металлический лязг.
В ящик? В клетку?
Потом — несут.
Уносят.
Осина давит.
Сознание Эржебетт куда-то медленно-медленно уплывает.
…Потом сознание вернулось. Но, увы, не вернулась вытянутая злым деревом сила, которая делает нечеловека могущественнее человека.
На голове Эржебетт больше не было пыльного мешка. Во рту не было кляпа. И света не было.
И никого рядом.
Только тьма.
Эржебет лежала в осиновых колодках, в клетке из серебра и стали и в каменном гробу. Одна. Скованная, неподвижная, беспомощная, бессильная, голая.
Она ждала. Чего-то. Чего-нибудь.
Ей было страшно. Жутко.
Эржебетт вслушивалась в тёмную тишину вокруг.
В тихую тьму.
До чего же страшно ей сейчас было!
Пальцы оторвались от пальцев. Контакт прервался.
В шоке от увиденного, осознанного и прочувствованного Всеволод отшатнулся от саркофага. Всё это оказалось слишком большим потрясением. И сейчас…
Головокружение. Слабость. Истома… Чтобы не упасть, пришлось уцепиться за каменный гроб. Не сразу — лишь секунду-другую спустя — он пришёл в себя. Насколько смог.
Что это было?
Правда? Ложь?
Правда.
Так всё и было? Или было иначе?
Так. Было так.
Эржебетт открылась ему по своей воле. А открывшись, — не лгала. Не могла. Но ведь это значит…
Волнение, захлестнувшее душу, утихло. Улеглось смятение. Снизошло спокойствие и понимание что делать. И как делать.
Он дарует Эржебетт жизнь ещё ненадолго. Пока… да, пока она ему нужна. Сначала он вызнает всё, о чём Эржебетт сможет рассказать. А после — бросит её к ногам Бернгарда и поговорит с орденским магистром начистоту.
