Всеволод остановил движение мечей. Он решил выслушать. Сначала. Чтобы действительно ни о чём не жалеть после. Мысленно Всеволод уже вынес Эржебетт смертный приговор, не подлежащий обжалованию. И он его обязательно исполнит, что бы ни сказала сейчас Эржебетт, как бы не обернулось дело. Любая тёмная тварь, прорвавшаяся в людское обиталище из-за границы миров, должна умереть. Но это потом. Пока же — ладно. Пока пусть тварь поживёт. Немного. Ровно столько, сколько нужно, чтобы рассказать. Всё, что она знает и всё, что сможет рассказать.
— Говори, — хрипло приказал Всеволод. — Но говори правду.
Она говорила. Быстро и сбивчиво.
— Да, я не та, за кого себя выдавала, — захлёбываясь, шептала Эржебетт, — Не совсем та… Но я не причиняла вреда ни тебе, ни твоим людям.
— Ложь!
— За что ты меня винишь, воин-чужак?
Он качнул головой.
— О нет, Эржебетт… Себя я виню себя. За то, что сразу не распознал в тебе тёмную тварь. А ведь мог бы. Ещё в тот день, когда мы встретились, и ты убила пса Золтана. Рамук ведь погиб не случайно.
Это был не вопрос — утверждение.
— Собака — не человек, — негромко сказала Эржебетт. — Собака — зверь. Чуткий и осторожный.
Вот именно: чуткий и осторожный! Рамук, бросившийся в темницы Сибиу и попавший в смертельную ловушку, сооружённую Эржебетт из ведьминого ложа, почуял нечисть. Уж его-то не обманул бы безобидный облик жалкой немой девчонки. А поведение пса, возможно, открыло бы глаза и людям тоже. Эх, Рамук, Рамук…
Впрочем, сейчас надо скорбеть не о собаке и не о собственной глупости.
— Кто убил моих дружинников? — спросил Всеволод.
— Я не знаю, — в глазах Эржебетт снова появился страх. Страх настоящий, неподдельный. Его Всеволод уже научился распозновать безошибочно. Нехитрая, в общем-то, наука, если внимательно следить за своим отражением в тёмно-зелёных зрачках. — Тех, кто напал на них и на меня, я не видела раньше. Такие… такое мне не известно.
«На них и на меня»? «Такие… такое»? Что за бред?! Правду ли говорит Эржебетт? Изворачивается?
Ну а если задать вопрос иначе?
— Как погибли мои люди?
— Долго рассказывать… Тяжело говорить…
Да уж, наверное, нелегко. В тесных осиновых тисках, должно быть, каждый вздох даётся с трудом.
— …И вряд ли ты поверишь сказанному словами.
И это тоже верно. Вряд ли. Всему сказанному — вряд ли.
— Лучше дай мне свою руку, воин-чужак, — неожиданно предложила Эржебетт. — Тогда узнаешь. Сам. Сразу. Всё.
Как? — хотел, было, спросить Всеволод. Но не стал. Вспомнил. Бернгард говорил ему, что тварь… такая тварь, как Эржебетт, в самом деле, способна многое поведать без слов, через одно лишь прикосновение. Если захочет. Но зато если захочет, то солгать так она уже не сможет.
Кажется, Эржебетт хотела… Эржебетт готова была вымаливать жизнь правдой.
Её пальцы дрожали в тисках, под решёткой. Такие тонкие, слабые… Или обманчиво слабые.
А если — хитрость? Если это какой-то коварный план?
Прежде он прикасался к Эржебетт, и — ничего. Но то было прежде. А сейчас…
— Дай мне руку… Узнаешь…
Всеволод медлил. Руку? Половецкой шаманке-оборотню тоже понадобилось прикоснуться к его руке, чтобы пометить его. Но даже если так… Сама по себе метка ведь была не страшна. А кое в чём даже оказалась полезной.
— Ты боишься, воин-чужак? — губы Эржебетт чуть изогнулись. — Думаешь, обратившись в зверя, я откушу тебе руку?
Ну, это-то вряд ли. Эржебетт зажата осиной и не в силах даже шелохнуться. Головы приподнять не может. А над шипастыми тисками — ещё и шипастая решётка.
Он решился. Он хотел знать. Всё. Сразу. И без лжи, так часто свойственной словам.
И всё же сначала…
Всеволод бросил в ножны один меч.
Второй просунул между прутьев решётки и приставил остриё к горлу Эржебетт. Обхватил рукоять покрепче. Предупредил:
— Не дури, ясно? Если что — проткну горло — до затылка. И голову срезать успею…
Убедил себя, что успеет. Если что…
Всего-то для этого и надо — навалиться на рукоять. И руку — вот этак — вниз. Резко. Сильно. Чтоб остриё — тоже вниз. Резко и сильно.
Если что…
Вслед за мечом Всеволод осторожно протиснул сквозь шипастую решётку руку. Чуть не поцарапал запястья о стальные и серебряные колючки. Но вот уже под пальцами осина. А вот и…
Его пальцы дотянулись до пальцев Эржебетт. Не без внутреннего содрогания (Как это будет? И что будет? И будет ли что-нибудь вообще?) Всеволод тронул её руку, зажатую деревом.
И едва ощутив прикосновение…
Раз! Словно искра проскочила. Из неё — в него. Из него — в неё.
Два! И — вспышка. Яркая. Слепящая. Как взрыв сосуда с громовым порошком перед самыми глазами.
Три! И — сладкий трепет сродни любовной дрожи охватывает всё тело. А после…
Сразу, вдруг.
Осознание.
Мгновенное.
Всеволод увидел, услышал, узнал и вспомнил. Через чужое зрения, слух, знание, память…
Шорох. Скрежет. Прямо под её ложем, под покрытыми толстыми шкурами сундуком и лавкой, на которых спала Эржебетт. Сначала шорох и скрежет. Потом толчок. Сильный.
Откуда-то снизу. Или сбоку, от стены. Не понять…
