Пусть Бернгард ответит. Пусть объяснит. За всё ответит и всё объяснит. Что это за тайные ходы в замке, о которых никто ни разу даже не обмолвился? Откуда в пустующем детинце взялись тевтонские рыцари? Зачем отлынивающие от дневных работ тевтоны напали на русских ратников? И — главное: не они ли испили пятерых дружинников? Не они ли являются теми самыми пресловутыми замковыми упырями?
Пусть магистр расскажет, что творится в его Стороже. А он, Всеволод, послушает. И если слова тевтонского старца-воеводы не покажутся ему достаточно убедительными… Если магистр не будет откровенен. Если не поможет разобраться. Если попытается скрыть… Что-то, зачем-то, для чего-то…
Нет, Эржебетт жить всё равно не будет. Но возможно, тогда Бернгарду придётся умереть вместе с ней.
— Теперь ты отпустишь меня, воин-чужак?
Большие широко распахнутые глаза вновь смотрят на него из-за прутьев и шипов решётки.
— Ты узнал, что хотел. Я не убивала твоих воинов. Ты отпустишь?
Отпустит ли он её?! Можно было пообещать. И даже отпустить. Как по ту сторону Карпатских гор Конрад отпустил волкодлака в обличье половецкой шаманки. Выпустив грешную душу из грешного тела гореть в адском пекле.
Нет, Всеволод ничего не станет обещать тёмной твари. Не обучен он, не сумеет скрыть ложь и свои истинные чувства за пологом слов.
Вместо ответа он сказал то, что могло сойти за ответ, но не являлось таковым:
— Я должен многое узнать и о многом спросить, Эржебетт.
Она кивнула. Она признавала за ним это право.
Всеволод покосился на пальцы, шевельнувшиеся в осиновых тисках. Покачал головой:
— Нет.
Он ещё не полностью пришёл в себя после того раза. Он не готов снова… Сейчас он предпочитает разговаривать словами, а не прикосновениями.
— Отвечай быстро и честно, — предупредил Всеволод. — Но сначала скажи, как тебя зовут на самом деле?
— Зови, как привык и как тебе проще, воин-чужак, — тихо, чтоб лишний раз не напрягать сдавленную осиной грудь, проговорила она — Пусть будет Эржебетт. Это имя не хуже и не лучше прочих имён. И оно мне нравится.
Что ж, пусть будет… В конце концов, имя — не важно.
— Откуда тебе известно слово против волкодлаков, Эржебетт? Где ты узнала метку оборотней тёмного обиталища?
— Известно, — она облизнула пересохшие губы. — Всегда знала.
Эржебетт отвечала как просили — быстро и, скорее всего — честно. Только вот не совсем понятно.
— Как ты уцелела в Сибиу, если город и его окрестности кишат упырями?
— Уцелела. Меня не тронули.
Ещё один честный и быстрый ответ. И столь же непонятный.
— Почему страх… настоящий страх делает с твоими глазами то же, что и с водами Мёртвого озера?
— Потому что мы боимся… боимся одинаково…
Мы? Мы! Мы…
— Ты всё-таки оттуда… — Нет, Всеволод не спрашивал, он просто говорил вслух. То, что есть, что было, что имело место и с чем уже не поспоришь. — Ты из тёмного обиталища.
На этот раз ответа не последовало. Он был уже не нужен.
Эржебетт только вздохнула — расчётливо, едва-едва. В полную грудь дышать она не могла: её грудь была стиснута шипастой осиновой колодкой.
Оттуда… Из тёмного обиталища…
Их взгляды встретились.
— Кто же ты, всё-таки, такая, Эржебетт? — Всеволод смотрел в её неподвижные зеленоватые глаза и едва не тонул в них. Но не тонул. У него сейчас хватало на это сил. У неё сил утопить не доставало.
Эржебетт усмехнулась. Слабо, почти не заметно. Помедлив, ответила:
— Как мне словом объяснить тебе то, чему нет верного названия в ваших языках, и что следует постигать иначе. Ты — человек, а человеку трудно понять даже суть обычного оборотая и сущность простого Пьющего. И уж тем более для тебя затруднительно будет познать мою суть.
Оттуда. Она — оттуда. Ещё одно подтверждение, излишнее уже, в общем-то… Эржебетт говорила словами тёмного обиталища, неуклюже переложенными на язык, понятный Всеволоду. Оборотаи и Пьющие — именно так, помниться, называл обитателей своего мира волкодлак, перекинувшийся в степную шаманку. И ведь та половецкая колдунья тоже утверждала, что человеку непросто будет понять её… их… таких как они…
Ничего. Попытаемся.
— Той ночью, на ложе в монашеской келье, которое ты делила со мной, я познал тебя как женщину, — хмуро заметил Всеволод. — Как-нибудь разберусь и во всём остальным.
— Той ночью ты познал лишь то, что тебе было позволено, — мимолётная улыбка вновь скользнула по губам Эржебетт. Потом улыбка исчезла. — Ну, и ещё чуть-чуть больше. Самую малость, которую ты сам, впрочем, счёл за наваждение.
Всеволод напряг память. И — да! — он вспомнил. Ту малость, о которой говорит сейчас Эржебетт. Наваждение, сон, в котором отроковица обращалась в зверя. Шёл послезакатный час и, быть может, Эржебетт тогда едва не показала ему своё истинное обличье.
