— Оборотень… — принялся рассуждать вслух Всеволод. — Ты сама оборотень, и тебе было известно «Эт-ту-и пи-и пья»… «Я-мы добыча другого». В Сибиу ты почуяла на мне метку другого волкодлака. Ты поняла: мне тоже знакомы эти слова. И поэтому… «Эт-ту-и пи-и пья» поэтому. И — всё. И — больше ни слова. К чему прочие слова? Прочие слова — опасны. Слова могут выдать. Всё, что нужно… что было нужно тебе — за тебя говорил твой вид. Ты изображала несчастную перепуганную до потери речи девчонку, которую волкодлак объявил своей добычей. Слабую, жалкую, беспомощную, чудом уцелевшую в кишащем нечистью городе. Не взять такую с собой — значит обречь на верную смерть. Так всё было задумано?
Кивок.
Всё так.
Однако ж имелся тут один изъян.
— Но ты не перекинулась ночью в монастыре. Полностью — нет. Ни в первую ночь, когда мы были вместе, ни после. А если ты волкодлак — такое невозможно. Оборотень не в силах противиться Часу Зверя.
— Обычный оборотай — нет. Я — да.
— Ты — необычный?
— Я — оборотай лишь частично.
Как это? Всеволод понимал всё меньше и меньше.
— Начало ночи… самое её начало, сразу после заката мне тоже доставляет беспокойство, — продолжала Эржебетт. — Приходится бороться, подавлять в себе оборотая, сдерживать то, что рвётся наружу. Сил не всегда хватает. Иногда кое-что прорывается. Редко и немногое. Далеко не все люди способны разглядеть это, но ты…
Она сделал небольшую паузу — отдышаться, передохнуть. Ишь, утомилась… Нечисть, забитая в осину. Отороковица, до костного хруста стиснутая деревянным прессом. Да, говорить сейчас ей было непросто. Много говорить — трудно.
— Кто-то хорошо обучил тебя распознавать таких как я…
Кто-то… Олекса, кто же ещё. Старец-воевода русской сторожной дружины. Но когда? Как? В какое именно время шло это обучение? Почему Всеволод не помнит этих уроков? Или вся его жизнь на Стороже с бесконечными и изнурительными тренировками, воинскими и прочими, невесть для чего нужными упражнениями на грани человеческих возможностей, малопонятными заговорами, ежедневно и еженощно принимаемыми зельями сторожного травяника дядьки Михея — и есть тот самый неявный, подспудный, нескончаемый урок?
— … Ты, верно, и сам не представляешь, настолько хорошо тебя обучили, — тихо продолжала Эржебетт. — В нашу первую ночь ты меня едва не разгадал. Но ведь и я обладаю некоторыми умениями.
Пауза, после которой в её словах появилась мягкая, осторожная вкрадчивость…
— Женская любовная магия бывает не менее сильна, чем мужская боевая. Мне удалось обмануть твою бдительность. Я смогла убедить тебя в том, что ты видишь сон, там, где проскальзывала явь. Я сбила с верного пути твою мысль, почти докопавшуюся до сути. Я усыпила твой разум и заставила тебя думать о другом. Я повернула твои чувства и помыслы в ином направлении. Туда, куда с начала времён любая женщина легко направляет любого мужчину.
Её голос ворковал, убаюкивая, обещая… Что-то, утраченное уже. Всеволоду вдруг стало тоскливо и обидно. Причём, обиды, пожалуй, — даже больше, чем тоски.
— Там… в монастыре… То были чары?.. когда я и ты… когда мы с тобой…
Эржебетт кивнула:
— Чары. Но ты можешь гордиться. Ты долго не поддавался и очень стойко держался для…
Насмешливая искорка в глазах? Не может быть! Она смеётся над ним?! Она смеет смеяться?!
— Для неискушённого любовью.
Всеволод выругался — грязно и зло. Да, насмешка присутствовала. Беззвучная и глубоко запрятанная, но…
— Но тебе ведь было хорошо со мной, воин-чужак?
Всеволод вспомнил, как в монашеской келье она вилась перед ним, и как… И всё остальное, в общем, он вспомнил тоже. Отчётливо, ярко, будто только вчера это произошло.
— Нам обоим было хорошо, не так ли?
— Так, — вынужден был признать Всеволод.
— А стоит тебе захотеть, и это повторится, — острый красный язычок скользнул по губам Эржебетт.
Они больше не были сухими. Её губы влажно поблёскивали в трепещущем факельном свете.
— А потом повторится опять…
Глаза Эржебетт затмила влекущая поволока.
— И будет продолжаться снова и снова… Моё тело должны сжимать не деревянные тиски. Моё тело должны ласкать твои руки. Ты же помнишь моё тело. Ты же знаешь его. Ты же не можешь забыть, верно?
Каково это было — практиковать искусство соблазнения под осиновым прессом, без былой колдовской силы? Чего ей это стоило сейчас — об этом могла знать только сама Эржебетт. Но воздух вокруг, казалось, звенел и вибрировал от чувственной страсти, исходившей из недр каменной гробницы.
С трудом Всеволод всё же совладал с собой.
Поднялась и опустилась рука. Обнажённый меч звякнул о шипастую решётку над обнажённым женским телом. Резкий звук разогнал обволакивающий морок и окончательно привёл его в чувство.
— Хватит, тварь! Перестань! Или я прикончу тебя прямо сейчас.
Действительно, хватит! Снова попадать под чары он не собирался.
