Ложе дёрнулось, разваливаясь под ней. Шевельнулся, будто ожив, огромный неподъёмный сундук. Пополз с того места, на котором стоял, увлекая за собой массивную скамью.
Тяжёлое скрипучее движение.
Дюйм за дюймом.
Шаркнул ножнами по камню меч Эржебетт, вернее, меч того юного воина-оруженосца, которого до недавнего времени ей надлежало изображать на людях. Звякнула пряжка. Миг — и оружие, прислонённое к сундуку (чтобы всегда рядом, под рукой), упало куда-то за разъезжающееся ложе. И не достать его уже. Откатился в сторону лежавший там же, на свёрнутой кольчуге серебрённый шлем.
Сама Эржебетт, путаясь в шкурах, и в большой, длинной — до колен — мужской сорочке, в которой спала, свалилась на пол.
Ею овладела паника.
«Ход! Ход! Ход! — билось в голове. — За сундуком — тайный ход!»
В стене, в полу — за тяжёлым сундуком и под ним, действительно, зияла пустота, из которой ощутимо потянуло сквозняком.
Вот, оказывается, какие мыши скреблись за сундуком, в первый вечер пребывания в тевтонском замке! Кто-то пытался войти в комнату. Кто-то пробовал — возможно ли. Но тогда помешал дубовый стол, втиснутый в простенок и упёршийся в сундук. Теперь стол — вон он, у двери, теперь стол не мешает. А лавка — не преграда.
Ан, нет, как оказалось, всё же преграда!
Лавка с грохотом опрокинулась и упёрлась в стену также, как раньше упирался стол. Движение сундука застопорилось. Кто-то невидимый отчаянно дёргал рычаг, открывавший проход, сундук скрипел, но, уткнувшись краем в угол прижатой к стене лавки, не двигался с места. Пока — не двигался.
Эржебетт отползала от разваленного ложа, стряхивая тяжёлую медвежью шкуру, намотавшуюся на ноги. Вместе со шкурой сдёрнула ненароком и повязку под левым коленом.
«Пришли! Пришли за мной! Скоро! Сейчас будут здесь! Кто?»
Она ещё не знала этого наверняка. Кто-то, кто решил застать врасплох! И с кем встречаться ей нельзя… нельзя… нельзя! Наедине — ни в коем случае!
В открывшемся тёмном проёме между стеной и сундуком появилась рука в латной перчатке. Кожа, сталь, серебряная отделка. И — ещё одна рука.
Обе вцепились в сундук. С силой толкнули, тряхнули, сдвинули его чуть в сторону. Сундук соскочил с упора. Лавка, косо лежавшая между ним и стеной, больше не являлась помехой.
Проём расширился ещё больше. Из темноты потайного хода показался глухой горшкообразный шлем, целиком закрывающий и лицо, и голову.
«Пришли! Пришли за мной!»
Эржебетт взвизгнула. И как была — в одной рубашке — метнулась к двери. Едва не упала, не рассчитав силы. Удержалась чудом, ухватившись за край стола.
Слаба! Она ещё слишком слаба! Бежать… просто быстро ходить не позволяет рана в лодыжке. Там оставалось ещё несколько осиновых щепок-заноз. При каждом шаге застрявшие в плоти иглы колют ногу изнутри и вытягивают силы.
Но сейчас Эржебетт старалась не обращать внимания на боль и слабость. Сейчас нужно было добраться до двери.
Она добралась, опираясь о поставленный у порога стол. Навалилась на засов. Отперла. С криком вывалилась наружу.
В коридоре дежурили пять воинов из русской дружины. Тогда ещё — пять живых воинов.
Эржебетт увидела изумление в глазах дружинников. Потом — понимание. Воины быстро сообразили: что-то случилось. Времени на расспросы немой (все тогда думали, что она немая) тратить не стали.
Русичи схватились за оружие. Клинки — вперёд. Щиты — стеной перед распахнутой дверью. Эржебетт оттолкнули вглубь коридора, чтобы не мешала и спасалась. Её пихнули к той самой двери, за которой когда-то от Всеволода скрылся рыцарь с раствором адского камня в перчатке.
Эржебетт юркнула за дверь.
С той стороны, возле комнаты, из которой она сбежала, уже слышались крики и звон металла…
Что там происходит, Эржебетт не видела. Она укрылась за спасительной дверью, но вот запереться — не успела. Когда руки коснулись засова, послышались новые звуки. Совсем рядом. Сзади, за спиной — из-за коридорного изгиба. Чьи-то быстрые шаги, позвякивание доспеха…
Она обернулась. Начала оборачиваться, вернее.
Стремительное приближение чего-то… кого-то Эржебетт ощутила, скорее, не зрением, а через потревоженный воздух.
Прятались?!
Ждали?!
Здесь?!
Специально?!
Её?!
Она открыла рот. Хотела крикнуть и привлечь внимание тех пятерых стражей. Услышат ли они её? Нет?
Вздох. Побольше воздуха в грудь.
Но с выдохом — криком Эржебетт промедлила. Упустила момент!
Миг.
И рот закрывает толстая жёсткая рука… перчатка. Опять — латная? Опять — кожа, сталь, серебро? Не разглядеть…
Ещё миг.
И вот уже не рука — кляп во рту.
Ещё…
И непроглядно чёрный мешок на голове. Пыльный, грязный.
Её держали крепкие сильные мужские руки. Мужские. И — да, на ощупь — в доспехах.
Её куда-то волокут, тащат. Она вдруг понимает, что осталась без одежды. Кто-то сорвал с неё рубашку, которая теперь путается в ногах, как путалась недавно медвежья шкура.
Может, не всё так страшно?
Может, над единственной женщиной, объявившейся в замке, всего лишь решили потешиться и поглумиться обезумевшие от длительного воздержания рыцари-монахи? Всего лишь…
И всё?
Она была слаба, она была ранена, в её ноге засели осиновые занозы. И всё же она попыталась.
