— Они нас не спасут, дочурка. Пещер вокруг озера немного и все они, наверняка, хорошо известны тевтонам. К утру саксы обыщут каждую щель в скалах.
— Значит… нас… тоже… на костёр?.. — кусая губы, тихо спросила Эржебетт.
Однажды ей довелось видеть смерть колдуна, схваченного тевтонами и слышать жуткие вопли сгорающего заживо человека. Она тогда смотрела издали, из укрытия. Но ветер дул в её сторону и даже там ощущался запах. Увидеть такую казнь снова и вблизи Эржебетт не хотелось. А уж самой оказаться на поленице дров — подавно…
— На костёр? Да? Нас?
— Ну, уж нет, милая, этого не будет, — спокойно ответила ведьма. — Тебя я им не отдам.
— Отсюда некуда бежать, мама, — Эржебетт безнадёжным взглядом окинула отвесные скалы с обледеневшими вершинами, белеющими в ночи. Безжизненное плато и Мёртвое озеро окружала непреодолимая стена. — Ты же не сможешь оборотиться летучей мышью или ночной птицей?
— Нет, этого я не смогу. В такие сказки верят только глупые селяне.
— Выходит, никакого пути нет? Кроме как к ним…
А они — там, в ущелье, с факелами в руках — приближались. Быстро. Наверное, теперь они ехали верхами.
— Ошибаешься, дочка. Отсюда есть путь…
Теперь сузившиеся глаза ведьмы смотрели в мёртвые воды озера. Густая тёмная муть иного запорубежного обиталища тогда ещё не поглотила озёрные глубины, но ночью, при скупом свете луны и звёзд, любой водоём кажется непроглядно чёрным. Так и здесь, так и сейчас. Казалось…
— Жаль, нет ножа, — глухо пробормотала Величка. — Впрочем, не важно. Можно и без ножа.
Ведьма-мать вдруг словно обезумела. Упала на колени, поползла по берегу. Руки Велички жили своей жизнью, обшаривая и ощупывая пространство вокруг, под ногами. Эржебетт наблюдала молча со страхом и благоговением. Эржебетт знала: когда мать ТАКАЯ, ей лучше не мешать.
ТАКАЯ Величка что-то сосредоточено искала в каменистых россыпях. Да камни же и искала! Зачем-то. Для чего-то. Выхватывала из общих куч один за другим, поднимала, осматривала. И раздражённо отшвыривала прочь.
В сердцах.
В воду.
В Мёртвое озеро.
Бул-тых! Бул-тых! Бул-тых!
Только брызги летели, только разбегались круги по воде. И колыхалась на водной глади потревоженная лунная дорожка.
Видимо то, что хватали ведьмины пальцы, ведьме не подходило.
Наконец, она всё же нашла, что искала.
Величка подняла камень — небольшой, неказистый щербатый обломок. Поднялась сама… Ударила камнем о большой валун.
Глухой стук. Искры.
Камень в руке матери раскалывается на части. На несколько кусков с неровными острыми сколами. На пораненных пальцах выступает кровь. Но это — лишь капли. Этой крови Величке мало для задуманного. А ведь что-то задумано!
На губах ведьмы блуждает счастливая нездешняя улыбка.
Величка берёт один осколок — самый большой и острый. Приставляет к вздувшимся венам на левом запястье. Примеряется. Как ножом. Простирает руку над водой.
— Мама! — вот тут Эржебетт перестаёт молчать. Вскрикивает, прикрыв ладонями рот.
Бесстрастная белёсая луна отражалась в распахнутых глазах девушки.
Эржебетт шепчет — дрожащим голосом сквозь дрожащие пальцы на дрожащих губах:
— Ты хочешь… Ты, в самом деле, решила?.. Это?..
— Решила, — твёрдо говорит она. — Иначе — нельзя.
Величка медленно отводит руку с камнем в сторону, вверх.
— Постой! Мама! Ведь граница! И — наша кровь!
Эржебет в ужасе, в панике. Кровь Изначальных Вершителей! Которая способна взломать заветную древнюю черту!
— Я помню. Я знаю. Я всё помню и всё знаю, Эржебетт. Именно поэтому мы с тобой сейчас здесь. Больше нам некуда податься.
— Но Проклятый Проход!
— Его прокляли другие. И пусть он будет проклят для них же. А для нас… для тебя — это единственный путь к спасению, дочка.
— Тёмное обиталище! — она мотает головой. Из глаз ручьём катятся слёзы. — Я боюсь, мама! Ма-ма!
— Ох, девочка-девочка! Ещё не известно, какое из обиталищ, разделённых кровавой чертой, на самом деле темнее, и какое — страшнее. Посмотри в ущелье. Оттуда идут за нами. Несут огни. Жечь тебя и меня. А ты уже видела, как гибнут люди в огне. Видела ведь? Видела? Ви-де-ла?!
Величкой уже овладевало исступление, ведьмина истерия, противиться которой невозможно. Осколок камня дрожит в руке поднятой над другой рукой. Той, что протянута над водой.
— Проклятый Проход, мама! Шоломонария!.. — дочь кусает пальцы и губы.
— Так будет лучше, дочка. Там будет лучше. Для тебя — лучше. Лучше, чем умереть на костре, поверь. Я люблю тебя. Я жила ради тебя. И сейчас… и это… тоже — ради тебя. Я не позволю им тебя жечь!
— Ладно, пусть! Пусть будет так! Только сама не умирай! Слышишь, мама! Не уми…
— Не позволю! — Величка уже не слышала и не видела дочери. Никого, ничего она теперь не слышала и не видела. Кроме своих речей, кроме своей руки над тёмной холодной водой.
Кроме того, что было в ней. Что её переполняло.
А когда душу и разум переполняет что-то одно… так переполняет… тогда ни о чём другом думать невозможно.
Эржебетт дрожала от страха.
Величку била иная дрожь. А в глазах и голосе ведьмы — бесноватые искры и нотки. Острый камень рвался взрезать плоть и пустить кровь.
