— Жечь! Не позволю! Тебя! Никому! А теперь не мешай, Эржебетт. Теперь просто отойди в сторонку и жди.
— Ма-ма!..
— Я сказала — не мешай! Всё решено. Всё предрешено. И для тебя, и для меня. И для всех остальных…
Ею, сильнейшей ведьмой округи, было решено и предрешено. Всё. Для всех.
Разное бывало раньше. Эржебетт всякой видела свою мать, но теперь даже она не узнавала Величку. Лицо ведьмы — искажено. И нет в нём больше обвораживающей колдовской красы и уверенного спокойствия. Лицо дёргается, рот скалиться. Выпученные глаза, раздутые ноздри… Лицо ведьмы — страшное, жуткое. Таким, наверное, и должно быть лицо сильной ведьмы, творящей волшбу, которая способна изменить мир.
Величка хлестнула ненавидящим взглядом по дну ущелья. По приближающимся огням.
— Да! — безумный каркающий смешок. — Раз так, то и для всех остальных — тоже! Пред-ре-ше-но!
Факелов в ущелье было много. Ненависти в сузившихся глазах с расширившимися зрачками — ещё больше. Так умеет смотреть только лютая ведьма перед лютой смертью. И загнанная мать, готовая ради спасения… ради хотя бы призрачного спасения… ради намёка на спасение родного дитя… на всё готовая…
— Пусть всё будет так, как будет. Если нельзя по-другому. Если по-другому здесь не дают, не умеют. Значит пу-у-усть!
Она нанесла первый удар. Именно — удар. Не порезала запястье — ударила с маху. Рубанула острым грязным сколом по венам. Глубоко и сильно…
Красное.
Кровь…
Сильно разбавленная веками и поколениями, но всё же несущая ещё в себе частицу былой мощи Изначальных, она брызнула, как из лопнувшего бурдюка.
Величка ударила ещё.
И — ещё раз.
И ещё.
Раз за разом, раз за разом, раз за разом…
Ведьма била и резала сама себя нещадно. Хрипя, смеясь и, вероятно, вовсе не чувствуя боли. Рвала каменным осколком смуглую нежную кожу запястья, податливую плоть, жилы, вены. Рубила до кости и пускала в тёмную воду свою горячую кровь.
Кровь попала в озеро. Ушла в воду.
А потом вода… Где-то там, в глубине… В самой… Эржебетт показалось, будто что-то там шевельнулось. Показалось? Шевельнулось?
А бледнеющие губы Велички уже быстро, словно опасаясь не успеть, шептали нужные слова.
— А-ун-на…
Эржебетт расслышала первые звуки древнего заклинания.
— Гу-хать-яп-паш…
И — дальше.
— Пакх-тью-эф-фос…
Потом бормотание сделалось нечётким, неразборчивым. Но Эржебетт и не пыталась больше ничего разобрать. И уж тем более — запомнить. Потрясённая, шокированная, ошарашенная, она просто смотрела. И просто слушала. Как…
Снова и снова…
Нещадно полосуя обломком камня, зажатым в правой руке, предплечье левой, Величка в исступлении выла нужные слова. Торопясь сказать всё.
А когда не стало сил выть — шептала севшим охрипшим голосом. И всё полосовала, полосовала… Стремясь нанести больше ран. Желая выпустить в мёртвые воды больше живой крови. Как можно больше.
Ведьма-мать с трудом держала на ногах слабеющее тело. Вся вода возле берега была в бурых разводах, казавшихся ночью непроглядной чернью. А Величка продолжала себя истязать. Бормотание её становилось всё менее внятным. Ведьма уже не осмысленно, будто в горячечном бреду выталкивала из глотки неведомые слова.
И даже когда слова были сказаны и повторены неоднократно, она продолжала резать себя. Молча. Прикусив губу. Прокусив губу. Насквозь. С подбородка беснующейся Велички в воду тоже капала роковая кровь Изначальных. Вместо слёз боли, страха и отчаяния.
Слёзы сейчас лила Эржебетт. Дочь, наблюдавшая за последним колдовским обрядом матери беззвучно рыдала на берегу Мёртвого озера. А на плато уже вползала огненная змея горящих факелов.
Скоро, совсем скоро саксы будут здесь. Скоро увидят, скоро услышат, скоро узнают…
Ослабевшая Величка пошатывалась.
— Ма-ма! Ма-ма! Ма-а-а-ама! — скулила Эржебетт, не отводя взгляда от её левой руки. Рука превратилась в кровавую тряпку, в ошмётки, в рваное месиво.
Текли кровь и слёзы. Кровь — в воду. Слёзы — на камни. Крови было больше. Много больше. Но поток её уже истощался. Едва-едва пульсировал. И вот…
Острый обломок камня — влажный, скользкий, красный, исщерблённый о кость, выпал из слабых пальцев и неслышно ушёл под воду.
Величка сделала шаг назад. И ещё один. Упала навзничь. Так и осталась лежать на спине. Истерзанная, будто изжёванная зубами неведомого зверя, рука чуть подрагивала на камнях.
А кровь всё стекала. По камням — в воду.
Тёмными щупальцами кровь расплывалась в тёмной воде. Извивалась причудливыми кольцами — смыкающимися и размыкающимися. Словно живое существо, а, может, и впрямь — живое, ожившее в этих мёртвых водах, она тянулась ко дну, через которое была проведена кровавая же черта.
Кровь медленно, лениво опускалась сверху вниз. В темноту. В глубины озёрного мрака.
Факелы, разгоняющие ночь, поднимались. Снизу — из тёмного ущелья. Наверх. На плато.
Факелы спешили.
И от того, кто… от того, что поспеет первым — огонь или выплеснутая в Мёртвое озеро живая руда, зависело многое. Судьба плачущей юницы. И судьба целого обиталища. Хотя, нет. Уже — нет. Уже ничего не зависело. Потому что всё уже произошло.
