Вообще-то сильных колдунов и ведьм в лесу собралось немало, и общими усилиями они, наверное, могли бы дать отпор. Попытаться хотя бы. Но души затравленных изгоев оказались недостаточно крепки для этого, а страх («Саксы идут! Са-а-аксы! Мно-о-ого!» — орали выставленные вокруг шабашной поляны сторожа, и ужас перепуганных дозорных многократно возрастая, передавался остальным) был слишком велик. Большой же страх, как известно, не способствует волшбе, и убивает на корню любые чары. Да и подготовиться к бою должным образом всё равно никто уже не успевал.
Вокруг царила паника и бестолковая суматоха. Страх и суета мешали сосредоточиться тем, кто ещё сохранял присутствие духа. Не оставалось времени объединиться в ведьмином круге, невозможно было поставить колдовскую стену. О сопротивлении не помышлял никто. Они разбегались.
Седые и дряхлые старцы-волхвы, крепкие ещё маги и мальчики-помощники из сирот-учеников, высохшие старухи, темноокие, не по-людски красивые полуголые женщины с распущенными волосами цвета воронова крыла или огненной короны, не прошедшие ведьмино посвящение девы — бежали все. Мечущихся в ужасе и опрокидывавших шалаши и котлы с колдовским варевом людей облавщики гнали грамотно и толково. Туда, куда им нужно было. Протяжно гудели в лесу рога. Звенел металл. Слышались крики и лающие команды на немецком.
А вот собачьего лая слышно не было. Для такой облавы собаки не годились. Ведьмины зелья способны сбить со следа и запутать пса, лишить его нюха или даже жизни. Да что там говорить! Власть сильной ведьмы или колдуна над неразумным зверем такова, что одного слова-шепотка будет достаточно, чтобы верный пёс набросился на хозяина. По той же причине загонщики не брали и коней. В такой охоте животным доверять опасно, и саксы вели облаву пешим строем.
Отвести глаза человеку всё же сложнее, чем обмануть скотину. А уж если людей много… Одному отведёшь, другому, а ещё двое, трое, пятеро — всё равно тебя отыщат.
Облавщики шли по зарослям цепями. За первым рядом — второй. За вторым — третий. Живая сеть неторопливо и тщательно прочёсывала лес, не оставляя ни шанса, не давая ни малейшей возможности выскользнуть.
В облаве участвовали орденские братья-рыцари, оруженосцы, слуги, кнехты, верный ордену и прочий годный к долгой погоне вольный и подневольный люд, собранный в комтурии и по окрестностям. Всё это были немцы, пришлые переселенцы, саксы-госпиты. Мадьяр и волохов к такой охоте тевтоны не привлекали: знали, что местные, исконные эрдейцы сами нередко искали помощи у колдунов и ведьм.
Загонщики были вооружены. Однако проливать кровь без особой нужды запрещалось.
— Живьём! Живьём брать! Всех — живьём! — неслись над лесом приказы командиров.
Участников шабаша тевтоны намеревались казнить без пролития крови. На костре. Мастер Бернгард опасался понапрасну проливать кровь здешнего ведовского-колдовского племени. Мало ли какой силой она, кровь эта, обладает. И мало ли куда может попасть капля-другая. Похищенная, припрятанная…
Да и вообще, по большому счёту, охота шла не столько за разбегающимися людьми, сколько за кровью Изначальных. За кровью, которая никогда и ни при каких обстоятельствах не должна попасть в мёртвые воды, закрывающие рудную черту.
Участники шабаша бежали в слепой надежде спастись. Бежали, когда надо было остановиться, всё обдумать и принять верное решение. Но просто стоять на месте и просто думать под звуки приближающихся рогов было слишком страшно. Страшнее, чем бежать без оглядки, полностью утратив разум и забыв о своих возможностях, бежать, положившись лишь на быстроту ног, которые не подводили прежде.
— Стой!
Вовремя остановиться смогли только двое. Вернее, одна беглянка, тянувшая за руку другую. Известная во всей округе ведьмачка, спасавшая себя, и дочь.
Почему только она? Возможно, дело было в малой толике крови Изначальных, что отличала потомков Вершителей и текла в жилах сильной ведьмы. А может, дело — в материнской любви, оказавшейся сильнее паники.
Величка остановилась, будто в землю вросла. Грубо дёрнула Эржебетт, намеревавшуюся бежать дальше:
— Да стой же, говорю тебе!
Несколько бесконечно долгих мгновения женщина и юница стояли, обнявшись, и два бешено колотящихся сердца толчками гнали древнюю кровь. Мать прислушивалась и оглядывалась, кидая по сторонам затравленные взгляды. Глаза ведьмы что-то заметили в густой листве. Уста что-то шепнули. Непонятное, неведомое ещё непосвящённой Эржебетт ведьмино слово.
Листва справа шевельнулась. Дрогнула трава слева. Но чем помогут им сейчас листья и травы?!
Дочь дрожала, уткнувшись в материнскую грудь, как в детстве. Эржебетт, в отличие от Велички, никак не могла совладать со страхом, отчаянием, и предчувствием близкой гибели.
— Мама! Мама! — твердила она, будто молитву или заклятье. Тихо-тихо почти беззвучно. Одними губами. Быстро-быстро — и не разобрать.
— Мама! Мама!
— Молчи! — велела Величка таким тоном, которому не противятся.
Дочь умолкла. Дочь привыкла доверять мудрой матери-ведьме.
— Молчи и делай, что скажу.
Кивок и хлопанье ресниц в ответ.
— Не вздумай реветь.
