Правда… Односторонняя всё же выходила прозрачность. В Проклятом Проходе со стороны тёмного обиталища, где находилась сейчас Эржебетт, было темно и тихо. И потому с берегов Мёртвого озера оказалось невозможно разглядеть и расслышать, что творится за рудной чертой. А вот сама Эржебетт прекрасно видела и слышала только что покинутый мир. Призрачное лунное молоко отсюда казалось ослепительным сиянием, холодный бисер звёзд — огненными россыпями, а слабое дыхание ветра, еле шелестевшего над озёрной гладью — воем неукротимого вихря.
Всё оставшееся за кровавой границей теперь становилось ярче, чётче, резче.
Ближе.
Роднее.
Через брешь в кровавой стене и через воды неживого озера Эржебетт видела под собой и перед собой…
Мать, лежавшую на берегу. Обледенелые верхушки скал, окружавших, каменистой плато. Небо в звёздах и лунном свете.
И слышала — глухое, слабое:
— Прощай, дочка…
Величка ещё была жива. Потомки Изначальных вообще необычайно живучи сами по себе, ибо даже малая толика сильной крови способна поддерживать жизнь там, где кровь обычного человека перестаёт течь и быстро остывает. К тому же у сильной ведьмы, как у кошки, всегда есть в запасе девять таких «обычных» жизней. Это известно каждому.
Эржебетт стояла у дыры миров. Одинокая, напуганное, в смятении чувств. Саднило побитое и исцарапанное тело под изодранным платьем. За спиной бесконечной непроглядной тьмой чернел Проклятый Проход, уходящий в иной неведомый мир. А, впрочем, нет, не непроглядной вовсе. Не такой уж и тьмой. Глаза постепенно привыкали к здешнему мраку. Глаза свидетельствовали: мрак в Проходе отнюдь не кромешный. Слабенький — слабее лунного, слабее звёздного — едва и не сразу различимый зеленоватый свет, сочившийся прямо из воздуха, всё же позволяет видеть и здесь. Если приноровиться.
Вот так… Сморгнуть. Ещё раз. И можно видеть и можно уже идти по Проклятому Проходу не на ощупь. Однако Эржебетт уходить не спешила.
Как уходить?
Ведь там, в разрыве, за поблёскивающей зеленоватой чернью воды-тумана, за тонкой плёнкой… Ей казалось: сделай шаг, один только шаг, протяни руку — и можно коснуться озера, берега, матери, неба… Но так только казалось. Обманчивая иллюзия. Колдовская смесь воды и тумана, приближавшее к тебе далёкое, но не тебя — к нему.
Эржебетт всё же просунула руку в брешь между мирами. Рука ощутила плотную упругую влагу и холод.
Бесполезно. Вод Мёртвого озера ей не раздвинуть. Самой — не справиться. Эржебетт так и не прошла ведьмино посвящение. И нужным словам она не обучена. Аж злость берёт! Какой прок от крови Изначальных, текущей в твоих жилах, если нет знаний, если ты не способна воспользоваться силой этой древней крови!
Она стояла во тьме Проклятого Прохода и смотрела, как умирает мать.
Нет — как убивают мать…
Просто так истечь кровью и умереть Величке не дали.
Два факела осветили каменистый берег и распростёртое на берегу тело. Два охотника, первыми добравшихся до плато, встали над окровавленной добычей. Два белых плаща с двумя чёрными крестами. Два посеребрённых доспеха. Две непокрытые головы.
Первый — магистр Бернгард. Второй — кастелян Серебряных Врат брат Томас. Тогда он ещё не потерял левую руку и не стал калекой. Кастелян держал поводья коней. Своего и магистра.
Тевтоны говорили. Негромко, но слова легко проникали сквозь толщу воды. Слова падали на дно Мёртвого озера как брошенные камни. Достигали дна и разомкнутой рудной черты. Уходили дальше. Отдавались эхом в Проклятом Проходе.
Эржебетт слышала…
Сначала — тревожное, сбивчатое, многословное — Томаса:
— Ведьма! Должно быть, та самая Величка и есть! Мастер, взгляните на её руку! Господь Всемогущий! Она пустила в озеро свою кровь! Она пыталась открыть проход!
Потом — угрожающее, краткое, обращённое к женщине, распростёртой на камнях — Бернгарда:
— Ты? Открывала?
А после — слабый, хриплый, едва-едва слышный смешок. Да, Величка ещё была жива. И Величка смеялась им в лицо. Ведьма-мать кривила бледные обескровленные губы. И всё смеялась.
Смеялась…
Смеялась так, как могут смеяться только издыхающие ведьмы.
— Брат Томас, перевяжи её! — приказал Бернгард. — Останови кровотечение! Мне нужны она и её кровь.
Кастелян действовал быстро и умело. Не пожалел рыцарскую перевязь. Сорвал и отбросил в сторону меч с ножнами. Навалился на ведьму.
Та, вконец обессилевшая, не сопротивлялась. Недолгая возня, и на истерзанной левой руке у плеча Велички туго затянут тевтонский ремень. Кровь — те жалкие её остатки, что ещё поддерживали жизнь эрдейской ведьмы — перестала сочиться из передавленных жил. Но это была только отсрочка. Несколько лишних минут жизни. Величка потеряла слишком много живительной влаги.
Мать Эржебетт умирала.
— Будешь говорить, ведьма? — сапог Бернгарда ударил под ребро Величке.
Оханье. И — новый смешок в ответ.
— Вообще-то я не вижу никакого прохода, мастер Бернгард, — Томас внимательно осматривал озеро. По его тону было понятно: кастелян хотел успокоить себя. — Вода, вроде бы, нигде не расступилась.
