Генерал не ответил, но Касандра отлично знала, как выглядит лицо растроганного взрослого.
Это знание тоже было оружием.
В летний зной мух становилось все больше.
Лето было куколкой, из которой они появлялись.
С тех пор как медали отца утратили значимость и Усатый дедушка перестал приходить к ним домой, для всех членов семьи были установлены новые законы неукоснительного исполнения.
— П-произошла какая-то путаница, — заикался отец, нервно сжимая руки. — Генерал справедлив, он не может судить обо мне по тому, что с-с-сдела-ли эти предатели родины.
Предателями он называл дядю и тетю.
Они оказались единственными нормальными людьми, которых Калеб когда-либо встречал. На самом деле ему почти не с чем было сравнивать, потому что в их семье человеком, который наиболее отвечал критериям нормальности, была мама с ее книгами по саморазвитию и групповой терапии; ее ненависть ко всем трем детям настолько бросалась в глаза, что, по мнению сына, немного постаравшись, ее могли почувствовать даже мухи. Об остальных он предпочитал не вспоминать.
Похоже им и в голову не приходило, какие они странные. Это все усложняло. Признание собственной странности — шаг на пути к терпимости внутри семьи, размышлял Калеб. Тем временем на него продолжали садиться самые старые и больные мухи — мы знаем уже, с какой целью, даже у мух есть четкая цель в их насекомой жизни, мотив, объединяющий все живое, — безболезненная смерть, и Калеб служил для них волшебной пилюлей, паллиативной мерой, билетом в один конец в мушиный рай — идиллическое место, где мухи ползают по бесчисленным помойным ямам. Калеб источал смерть. По крайней мере, он, казалось, понимал свою странность: знал, что был пропуском в небытие. Калеб пытался притворяться нормальным человеком, переняв способы мимикрии у насекомых. Он прекрасно помнил глаза Касандры в тот день в зоопарке, как и разочарование на лице отца, а особенно помнил мертвых животных, всех, кто тянулся к нему с надеждой, или чем-то похожим на нее, завершить агонию своего заточения. После с ним еще не раз происходило что-то подобное. Кролик, черепаха, мухи, бессчетная масса мух с кривыми лапками, без крыльев, липких после падения в воду, влажных и агонизирующих. Как неприятно видеть вереницу насекомых, ищущих смерти. Калеб старался убежать от них, но от этого становилось лишь хуже: насекомые искали его с поразительной настойчивостью, которую надо признать ценным качеством не только в мире людей. Насекомые ползли, преследуя мальчика, словно толпа попрошаек, пока Калеб наконец не сдавался: не мучайтесь больше — признак милосердия — и не заставляйте меня страдать, все заметят, какой я странный, — признак озабоченности мнением окружающих, что заслуживает снисхождения в его юном возрасте. Пусть ползут ко мне умирающие насекомые, сдавался он, позволяя мухам, муравьям, сверчкам и тараканам приближаться к нему без страха в поисках смерти. Насекомые прекрасно знали, какую благодать источало тело этого мальчика — спокойную смерть без страданий.
Несмотря на все ухищрения, Калебу не всегда удавалось скрывать свою особенность. Много раз ему приходилось терпеть поражение. Например, в школе. Как скроешь муравьев, решивших распрощаться с жизнью, нескончаемой вереницей поднимавшихся по его ноге в траве школьного двора? Как он мог знать, что у кролика сестры была терминальная стадия рака, бедный кролик уже находился в агонии, перестал есть траву и только смотрел на мир словно через окно без стекол, пока Калеб случайно не коснулся его, без какой-либо цели и тем более намерения избавить его от боли, о которой мальчик не имел никакого понятия, — и единственным признаком болезни было то, что кролик начинал прыгать и кидаться на прутья клетки всякий раз, как Калеб к нему подходил. Теперь, когда он вспоминал тот случай, все прояснилось. Но тогда Калеб не понимал, в чем дело: кролик казался ему очень хорошеньким; на самом деле он думал, что это крольчиха, то есть беременная самка с круглым животом, который с каждым днем только увеличивался. Любое живое существо, забеременев, со временем становится круглее. Откуда Калеб мог знать, что внутри ее находился не плод, а рак, развитие которого тоже чем-то похоже на процесс вынашивания, только кое-чего другого — болезни. В конце концов он погладил кролика, — как только палец Калеба коснулся мордочки, клетку будто сильно встряхнуло. И тут же все закончилось. Дальше последовали крики Касандры, которые невозможно с точностью передать, как и воспроизвести каждое слово старшей сестры: определение «убийца кроликов Калеб» было самым мягким из всех, что вырвались из уст девочки. «Ка-калеб, что ты наделал! — восклицал отец. — Почему?» Вопросы повисли в воздухе, как морковки. И хотя Касандра не плакала, она сказала: «Ненавижу тебя (ругательства), я тебя ненавижу, убийца кроликов Калеб!»
Вскрытие трупа вздувшегося зверька ни к чему не привело.
