А конкретно — фокус. Или объектив. Я влюбилась в объектив. В его округлость, способность раскрываться словно цветок. Он был холодным и необычно пах пластиком и стеклом. Я все еще помню тот запах, который со временем трансформировался в другие, более сложные, такие как запах ржавчины у старых мостов, запах известки у зданий, запах дерева у стула. Любовь к стулу была недолгой, но насыщенной, впрочем, это случилось позже, о чем я и расскажу в дальнейшем. Так что пойдем по порядку и вернемся в прошлое, пленка за пленкой, фото за фото.
И вновь мы здесь.
Больше всех я любила снимки, на которых не было моих брата и сестры. Фотографии, где присутствовала только я, давали мне возможность любоваться предметом моей любви и в то же время наслаждаться его вниманием. Отец горделиво улыбался. А я дрожала, ощущая бабочек в животе. Ну, не тех бабочек, которых мы так боялись увидеть на рисунках Калии, а любых других насекомых, перелетающих с места на место.
Тайная любовь — это кисло-сладкая смесь разочарования и гормонов. Естественно, в том возрасте я еще не знала, как называются испытываемые мной чувства, и тем более не слышала о допамине, который затмевал мой разум и не давал спать, о тревоге из-за расставания и тоске. Я просто постоянно находилась в ожидании прекрасного мига, когда папа вновь начинал одержимо документировать реальность — какое счастье, потому что я была частью этой реальности и этой истории! В то время как Какалеб сопротивлялся, а Какалия хотела, чтобы ее оставили в покое, я улыбалась и могла вытерпеть бесчисленное множество снимков, всегда готовая на что угодно ради предмета своей любви. Иногда покорностью я убеждала отца разрешить мне потрогать объектив фотокамеры.
До сих пор для меня счастье — смешанное чувство, которое ассоциируется с созерцанием предмета любви и в то же время с осознанием, что он тоже на тебя смотрит в этот момент.
Я уже предупредила, что это история любви, не так ли? Возможно, нетипичная, не такая, как обычно: девушка встречает парня, парень встречает парня, девушка встречает девушку.
Влюбленность в исчезнувшие стены — самое ужасное чувство. В такие моменты испытываешь платоническую любовь и одновременно сожаление о том, что родилась так поздно. Однажды я влюбилась в посудомоечную машину — эта связь продлилась совсем недолго, несколько месяцев; я не чувствовала взаимности, и поэтому мне пришлось ее бросить. Потом я любила здания. И башню. Также у меня был короткий роман со стулом — вспышка страсти, которая не переросла во что-то большее, но запомнилась мне как одна из моих осуществленных эротических фантазий. Есть что-то в старой мебели — не знаю, опыт ли, разница ли в возрасте, — что всегда добавляет ей притягательности.
Вот в кого я была влюблена.
Пока вам все понятно? Одним словом, это романтическая история о подростковых переживаниях, гормонах и секретном компоненте.
И не говорите потом, что я не предупреждала.
Усатый дедушка всегда приходил внезапно, без предупреждения. Кто сказал, что нежданных гостей никто не любит? Наоборот, когда Усатый дедушка переступал порог нашего дома, его встречали с большой радостью. Нервозность отца выдавали капли пота, стекавшие по его лбу и шее. Нервы были его злейшим врагом, и, чтобы справиться с собой, он крепко сжимал руки. Хранить верность своему времени и усам Генерала требовало огромных усилий, особенно если ты у себя дома, на своем островке уединения, в окружении привычных вещей, где можно спокойно заикаться, не опасаясь, что скажут другие мужчины с медалями, и, кроме того, не боясь, что твои дети покажутся необычными, — они и так со странностями, и довольно большими. Хоть бы Усатый дедушка этого не заметил.
А если он и заметил, похоже, его это не волновало. Усатый дедушка заходил в дом прямо в сапогах, топая на пороге, чтобы стряхнуть с них грязь, и громко спрашивал:
— Ну-ка, Касандра, куда это ты спряталась?
По заведенному между ними порядку Генерал повсюду ее искал, улыбаясь и потирая руки.
Он никогда не приходил без подарков.
Зайдя в дом, Усатый дедушка превращался в гостеприимного хозяина. И неважно, что дом принадлежал не ему. В конце концов, страна была в его руках и этот дом находился внутри принадлежащей ему территории. Там все подчинялось законам вождя, и все об этом знали. Охрана оставалась на улице — в то время враги еще не пытались убить Усатого дедушку. Дом был мирным и спокойным — безопасным местом, где жил человек своего времени, преданный своей стране, Усатому дедушке и традициям идеальной семьи.
Старый генерал казался Касандре смешным, очень высоким и неуклюжим. Иногда худым, а другой раз — толстым. Усатый дедушка имел привычку на все указывать пальцем, словно разграничивая для себя важное и второстепенное. Он тыкал во все, даже в медали отца:
— Слушай, напомни-ка, когда я дал тебе эту медаль?
— Д-два года назад, мой Генерал.
— Точно, два года назад. А за что я тебе ее дал?
Отец начинал долго и немного путано объяснять свои заслуги, и вскоре Усатый дедушка уставал от стольких подробностей.
— Ладно, ладно, я вспомнил, — обманывал он.
