Никто в здравом уме не назовет своих детей Тунис и Торонто, что бы ни думал Калеб на этот счет. Его понятия об обычном и необычном можно подвергнуть критике, но Калеб еще очень юн и, кроме того, погружен в свои многочисленные проблемы, которые тщетно пытается скрыть. Также нужно упомянуть, что Калеб испытывает смутное эротическое влечение к своей двоюродной сестре Тунис и до сих пор не разобрался, пал ли он жертвой заговора, возглавляемого больными кроликами и прочими ущербными обитателями животного мира, или стал кровавым жрецом этого царства, главным палачом, что безжалостно пожинает жизни маленьких существ. Тут важно заметить, что Калеб не выбирает, кто из животных умрет, они сами выносят себе приговор. Для человечества это должно служить достоверным доказательством существования различных форм разума: животное, имеющее понятие о самоубийстве или эвтаназии, заслуживает того, чтобы называться высшим видом, — вот вам еще один аргумент в пользу защиты окружающей среды. Следует отметить, что мальчик вроде Калеба, раздающий смерть направо и налево, словно правосудие, не способен иметь четкие представления о плохом и хорошем, об обычном и странном.
Впрочем, простим ему это: Калеб очень молод и пытается разобраться с большим количеством проблем. Забудем, что поначалу он считал дядю и тетю обычными людьми — более того, безобидными, беззащитными, — впечатление, сложившееся у него из-за их очков и плохого зрения, — совсем не похожими на врагов народа или боевых заслуг папы Калеба.
И дело не только в том, что он не оценил решение дяди и тети дать своим детям необычные имена в честь иностранного государства и города, лежащего за пределами нашей страны. Его ошибка кроется в другом, и это стоит сейчас прояснить. Нет никаких сомнений в том, что наша страна — самое важное на свете, — безусловный факт, известный каждому, особенно тем, кто живет здесь и ясно различает внешний мир, погруженный в сумерки, и интимный, укромный свет внутреннего мира, где вечно правит лето, где законы устанавливают только лето и Генерал.
Но слепые, не желающие видеть очевидное, найдутся повсюду, именно такими и были его дядя и тетя — два ослепших по своей воле человека, которые приходились родителями пятнадцатилетней Тунис и восьмилетнему Торонто.
Стоит задаться вопросом: чего же не видят эти добровольные слепцы?
Конечно же, то, чего видеть не хотят, а видят то, что желают, — ни больше ни меньше. Если добровольный слепец ищет пятна на теле страны, он найдет их. Для тех, кто сомневается: эти пятна появились там не случайно, а с умыслом, чтобы добровольные слепцы, как дядя и тетя, нашли их и, таким образом, можно было бы узнать, кто предатель, а кто нет. Объективный и безошибочный метод, и бессмысленно рассуждать о нем, потому как он не играет важной роли в нашей истории.
Тунис и Торонто приходилось жить со своими ужасными именами, однако надо отдать им должное: это не помешало им расти относительно нормальными детьми. Их имена не стали причиной унижения или отторжения в школе. Скорее наоборот, Тунис и Торонто, можно сказать, имели успех среди сверстников, в отличие, например, от Касандры с ее маниакальной страстью к старым предметам или Калеба с его известной способностью вершить кроличьи судьбы. Упомяну только старших, чтобы не затрагивать особую тему: Калию — младшую сестру, которая удивительно хорошо рисует — вот, пожалуй, и все, что можно о ней сказать. По сравнению с этими тремя всходами зла Тунис и Торонто были полностью включены в детский мир, в эту тайную общность, в которой нет места странным и которая мгновенно отторгает слишком необычных участников скульптурной группы «Дети». Ко всему этому можно было бы еще добавить, что Тунис и Торонто обладали добрым сердцем и попытались помочь Касандре и Калебу влиться в школьную жизнь — еще одно очко в пользу этих очкариков, — даже терпели все их странности, в том числе вызванные тем, что Касандра и Калеб родились с серебряной ложкой во рту, то есть с медалями, что в наше время равно статусу королевской семьи.
