Он прекрасно справился со всеми жизненными испытаниями. Мог ли кто упрекнуть его в пренебрежении долгом? Нет. Могли кто указать на него пальцем? Нет. Когда было необходимо сражаться за страну, он пошел воевать. Когда нужно было возвысить голос в защиту Усатого лидера, он заговорил. Когда ему доверили сложную задачу — держать врагов народа под контролем с помощью допросов и пыток, — кто вызвался быть добровольцем? кто понес всю тяжесть ответственности? Очевидно, что приказы отдают потому, что такие, как он, живут, чтобы их выполнять. Естественно, отец считал себя героем — стареющим героем, уставшим до мозга костей, который все так же хотел оставаться в седле.
Папа знал, что власть не получают ее либо завоевывают, либо теряют.
И ему выпало ее потерять.
В среде политиков потеря означала неудачу.
Отец так хорошо владел этим языком, что, когда заводил речь о своих медалях, войнах и победах, сложно было понять, о каком именно эпизоде из прошлого он говорит: это очередное смутное воспоминание или же чистая выдумка в оправдание своего поражения. Рассказы отца поражали воображение, он проявлял смекалку и творческий подход, напоминая сказочную няню, из уст которой случай на войне звучал как колыбельная, а воспоминания о блеске былой славы походили на урок сравнительной мифологии. Истории, разумеется, повторялись, по крайней мере вначале, когда папино искусство рассказчика еще требовало шлифовки. Со временем он в этом преуспел. Отец был разумным человеком и воплощением настойчивости. Он научился добавлять повествованию живости, смешивать разные истории, привносить что-то новое, вводить очередного персонажа и прочее — нарративные приемы последнего поколения, повествовательные практики последней модели. И когда перед ним возник сконструированный им огромный монстр из его историй, с девятью лохматыми лапами, бесформенным ухом, увешанный медалями, как всякий продукт того времени, — только тогда отец почувствовал удовлетворение. Он наконец сочинил эпос сообразно своему естеству — выдумал целую страну по собственному слепку.
Он считал себя человеком своего времени. Таким же или почти таким же важным, как Усатый лидер, которого нельзя было так называть — не стоит об этом забывать, так же как его нельзя было ласково называть Усатым дедушкой — то была ненужная фамильярность, детская развязность. В среде военных не допускалось упоминать усы Генерала и тем более добавлять какой-либо ласковый эпитет. Само по себе прозвище Усатый генерал не было оскорбительным, потому что содержало указание на высокий офицерский ранг, и все же его употребление казалось отцу проявлением самого тяжкого греха — неповиновения. Что крылось в слове «усатый»? Насмешка над внешностью Генерала? Насмешка над его решением щеголять элегантной растительностью, вместо того чтобы демонстрировать гладковыбритое лицо? Что такого в определении «усатый»? Отец знал: говоря что-либо о Генерале, нужно дважды подумать и трижды все взвесить, прежде чем произнести хотя бы слог. Недооценка жизненного пути, внешнего облика и решений Генерала таила в себе опасность — пожалуй, самую серьезную из всех существующих. Особенно сейчас, когда для семьи начались годы опалы.
Как человек своего времени, отец установил законы, которые должны были неукоснительно исполняться всеми членами семьи. Он придумал что-то вроде военно-полевого трибунала. С Касандрой он поговорил отдельно. Она была старшей из детей и имела привычку говорить о Генерале с большой долей фамильярности: Усатый дедушка, Усатый старик. Слово «усы» Касандра повторяла постоянно, и от него веяло неуважением, а любая информация, попади она не в те руки, сейчас, когда семью рассматривали в микроскоп как бактерию, могла быть использована против них. Не дай бог это слово услышит чье-то недоброжелательное волосатое ухо, которому был незнаком звон медалей на собственной груди, а если и знаком, то по чистой случайности. За столько лет в политике папа уяснил одну-единственную закономерность: люди, готовые пожертвовать собой ради времени, в котором живут, рождаются далеко не каждый день.
— Ка-касандра, ты уже почти взрослая и должна узнать п-правду. — Эту речь он заготовил давно, и в ней был выверен каждый слог. Отец понизил голос почти до шепота: — Т-ты будешь меня слушать, дочка?
— Не знаю, — зевнула она. — Это что-то скучное?
