Отец еле сдержался, чтобы не ударить маленькую грубиянку. В то время часто говорили, что военные проявляют насилие в семье и устанавливают тиранию в собственных домах. Папа много думал о том, что, возможно, в будущем решат снять документальный фильм — о его героической жизни. Не стоило питать напрасные ожидания, так что отец мгновенно прекратил об этом думать, сосредоточившись на другом: гораздо предпочтительнее и уместнее снять документальный фильм об Усатом генерале. Этот фильм стал бы моментом славы для Какасандры, Какалеба и Какалии. В этом фильме они могли бы поделиться какой-нибудь семейной историей о нем, любимом отце, человеке своего времени, готовом словом и делом защищать Генерала. Отцу очень хотелось бы, чтобы воспоминания детей о нем не были поверхностными и чтобы отпрыски упомянули, что он был хорошим отцом, который ни разу не поднял руку на непокорного сына или дочь, каждое воскресенье водил их в зоопарк, подарил бесчисленное множество разбитых объективов «Кодак» для коллекции старшей дочери и молча принял селективный мутизм младшей. Он был не только человеком своего времени, могли бы сказать о нем дети в фильме, но и отцом своего времени — веселым, добрым, демократичным, привязанным к семье, заботливым и занятым. Ударить провокаторшу Какасандру по ее круглому личику? Никогда.
Папа улыбнулся:
— Нет, дочка, это не что-то скучное, а новый закон, который мы примем в нашей с-семье.
Касандра зевнула и пожала плечами:
— Ну хорошо, давай говори…
— Усатый дедушка… Называть его так — п-п-плохая привычка. Я уже не знаю, как тебе это об-б-бъяснить. С сегодняшнего дня мы будем звать его Е-е-е…
— Его?
— Единственным. Ты поняла меня?
— Ага.
— Ка-касандра, это не и-и…
— Это не игра. Я знаю.
— Что ты знаешь?
— Что у тебя заберут все медали.
Отец порывистым движением поднял руки к груди — жест панического страха, понятного любому человеку его эпохи.
— Нет-нет.
— Нет? — Касандра поморщилась. — Я подумала, ты сделал что-то плохое и Усатый дедушка на тебя разозлился. На всех фото Усатый дедушка выглядит сердитым, но в жизни он довольно милый, вот я и подумала…
— Ни слова больше!
— Окей.
Отец любил ее. Он, конечно же, любил всех троих. Все три свои неудачи. Но иногда его терпение заканчивалось. Иногда приходилось напомнить, что мужчины его времени были не только демократичными отцами, но и несгибаемыми вояками. Одно дело — управлять страной, и другое — воспитывать тех, кто получился в результате провалившегося генетического эксперимента. Разочарование? Несомненное. Он мечтал о трех героических отпрысках, унаследовавших лучшее из его внешности и неоспоримые лидерские черты наряду с остальными моральными качествами, которые позволили бы им с достоинством носить одну из самых громких фамилий страны. Но генетика сыграла с ним злую шутку, подложила свинью. Посредственная яйцеклетка и подвергшийся стрессу сперматозоид не могли создать ничего стоящего, им было суждено потерпеть неудачу. По сути, три неудачи подряд.
Какасандра оказалась первым провалом — и самым болезненным из всех. Какалеб не вызывал беспокойства, всегда находился где-то рядом, возможно сбившийся с пути внутри собственной головы. Что же до Какалии, то она представляла собой целый мир, по убеждению отца — чрезвычайно сложный, полный анатомически совершенных слонов, написанных акварелью, перьевой ручкой, масляной краской; мир, похожий на шоссе, где ни отец, ни кто-либо еще не мог попросить подбросить, потому что по нему не ездили ни грузовики, ни такси, ни мотоциклы, — чистая бесшумная дорога, на которой не было ничего, кроме Какалии и ее животных, не обращавших внимания ни на какие отчаянные просьбы подвезти.
Несмотря на свой статус старшей неудачи, Ка-касандра была самой понятной из всех трех детей. Она единственная вела себя как обычный ребенок, как подросток, чье поведение было сдобрено дозой ложного всезнания — юношеского качества, которое заставляет вычурно выражаться и плевать в лицо родителям. Какасандра была своенравной, отца ни во что не ставила. И надо сказать, он об этом знал, чувствовал, тревожился, входя в ее комнату, обвешенную изображениями Эйфелевой башни, мостов и углов зданий, конструкций, — какая у меня странная дочь, как настоящий архитектор, поди разберись в этих увлечениях молодежи.
— Разговаривай нормально, Ка-касандра, не надо мне говорить «о-окей».
— Супер.
— Нельзя говорить «супер».
— А еще нельзя говорить «Усатый дедушка», да?
— Н-ничего, что касается его усов. Ни «дедов», ни «дядей». Он н-наш Лидер.
— Единственный.
— Или Генерал.
На лице Какасандры появилось подобие улыбки.
— Мне будет не хватать Усатого дедушки. Он дарил мне кукол.
— И кстати, у меня не заберут м-медали.
— Супер. Рада за тебя. Прикинь, если бы у тебя их отняли. Это как если бы тебе отрезали руки и ноги. Или того хуже.
Какасандра была права: лучше лишиться всех конечностей, чем остаться человеком без истории, без своей эпохи и страны.
— Говори потише, чтобы нас не услышали, — сделал замечание отец. — Тут повсюду с-спрятаны м-микрофоны.
