Этому замыслу Архипа, вполне разумному, не суждено было осуществиться, так как из за дальнего угла избы сначала показалась клыкастая, косматая и покрытая бородавками морда, а затем и целиком весь Борька, размером с Хитрова и Артемонова вместе взятых. Увидев посягательство на свои владения, боров весь затрясся и стал очень тихо, но от этого еще более грозно, гудеть и шипеть. Он ударил несколько раз копытами, а потом ринулся было к служивым, однако даже прочный мартовский наст не выдержал его веса, и Борька наполовину просел под снег. Это еще больше взбесило могучее животное, и он стал, с визгливым хрипом, взрывая сугробы, то выбираясь на наст, то снова проваливаясь, продираться к своим неприятелям.
– Ах ты, нечистая сила, уж я тебя кочергой!
– Митрофан Игнатьевич, уж ты пойди, хряка своего уйми! Ну как тут дела государственные обсуждать?
– Прости, боярин, я уж не только скотину эту, но и Меланьку, скотину, кочергой отхожу, до Пасхи бока будут болеть. Обожди, боярин, минутку.
С этими словами собеседник боярина затопал к выходу, а Матвей с Архипом заторопились со двора, благо тишину из-за появления Борьки можно было уже не соблюдать. Преодолев несколько больших и маленьких сугробов, протиснувшись между сараями и тынами, отделявшими задний двор кабака от улицы, Артемонов и Хитров, измятые, мокрые и покрытые опилками, сеном и овощными очистками, оказались, наконец, на мостовой. Неподалеку от избы гарцевал на красивом скакуне богато одетый всадник, совсем молодой представитель какого-то знатного семейства, вероятно – родственник сидевшего в избе с Митрофаном боярина, который сопровождал того в его поездке. Молодой аристократ с глубоким презрением окинул взглядом приятелей и скривил губы – мол, кого только в Кремль не пускают. Артемонов с вызовом посмотрел на юнца, с достоинством стряхнув с воротника кусок луковой шелухи, а Хитров стал тащить Матвея под локоть в сторону дороги. Всадник решил, что даже смотреть на таких оборванцев – ниже его достоинства, и отвернулся в сторону, где вдалеке стоял ярко расписанный и запряженный тройкой возок.
Хитров с Артемоновым вышли на улицу, и хотели было направиться вверх, к Благовещенскому собору и Посольским палатам, но именно оттуда спускался к ним тот самый наряд стрельцов, с которым они так нехорошо расстались возле приказов. Стрельцы пока не видели или, во всяком случае, не узнавали их, и приятели, воспользовавшись этим, быстро соскочили с дороги на обочину, и, сопровождаемые удивленным взглядом богатого всадника, заторопились, проваливаясь в снег, к красивой каменной ограде с небольшими башенками, из-за которой виднелись припорошенные снегом ветви яблонь.
Перебравшись кое-как через ограду, Матвей с Архипом словно оказались в другом мире. Облезлый и серый полурастаявший снег, а также кремлевская грязь и суета – все это осталось по ту сторону забора, а здесь царили тишина, покой и красота. Ветви часто посаженых плодовых деревьев были покрыты серебряным налетом, которого давно уже не было на деревьях в других местах. Сам снег казался мягче и белее, и воздух теплее, чем где бы то ни было в эту промозглую, неуютную пору. Приятели переглянулись, и каждый увидел в глазах другого то же выражение, означавшее: вот бы поселиться навсегда в этом красивом саду, и не возвращаться в мартовскую Москву с ее дьяками, нищими и стрельцами. Но первое очарование прошло, и Артемонов с Хитровым стали пробираться к видневшейся неподалеку дорожке. Стрельцы, похоже, потеряли их след.
– Смотри-ка, Архип. Надо нам вверх по склону идти, и там прямо к палатам выберемся и к Благовещенскому. Отсюда саженей сто будет, и то много. Пошли!
