Андрия Хебранг, как и Жуйович, не принадлежали к числу руководителей, которых Тито лично выбрал, когда возглавил КПЮ, он унаследовал их от прежнего руководства. Это сыграло решающую роль в их падении. В Москве тоже знали, что они лояльны в первую очередь Сталину. В досье Хебранга, находящемся в архиве Коминтерна, последний охарактеризован как «проверенный, твердый, преданный делу коммунист, большой искренний друг наших интересов». «Для Советского Союза он готов сделать всё, что возможно»[1105].
На заседании Политбюро 13 апреля, проходившем в более свободной и спокойной обстановке, чем то, что состоялось накануне, ведь правила игры уже были определены, Ранкович озвучил решение Политбюро оповестить ЦК о «деле Хебранга». Также он зачитал письмо, посланное ему хорватским политиком, в котором тот выступил в поддержку Сталина. Затем сам Тито проанализировал ошибки Фэтти и показал его как человека опасного и враждебного партии. А Джилас поддержал его слова, заявив, что Жуйович и Хебранг являются главными носителями просоветской линии в Югославии. Это заключение было сделано также на основе прослушивания их телефонных разговоров[1106]. Во вводной части письма Сталину, окончательный текст которого утвердили на этом заседании, обвиняемые были представлены иначе – как главные виновники напряженности, возникшей между Москвой и Белградом. Именно они передавали неточную информацию советским органам в Югославии, а те передавали ее в Кремль. Конфликт, зародившийся из-за антипартийной деятельности некоторых отдельных элементов, можно будет легко разрешить, если КПСС пошлет в Югославию одного или двух членов своего ЦК, чтобы они на месте исследовали причины возникших трений[1107]. Это предложение, имплицитно признававшее главенствующее положение Москвы, а также утверждение, что Жуйович и Хебранг – главные виновники конфликта, были в числе главных изменений, внесенных в текст письма, составленного Тито и дополненного Карделем, Ранковичем, Джиласом и Кидричем. Еще большее значение имел тот факт, что убрали заключительную часть письма, в которой Тито спрашивал: «В чем же в действительности дело? Нам кажется, что у нас нет единого мнения о том, какими должны быть отношения между нашими странами»[1108]. Его тезис о праве каждого государства выбирать собственный путь к социализму и неприятие «гегемонизма» прозвучали более мягко, чем в первоначальном варианте, и устроили большинство членов Политбюро. Он был вынужден проявлять осторожность, поскольку хорошо знал, как сильно воздействует на югославских коммунистов харизма Сталина[1109]. Они по-прежнему видели в нем человека, который, несмотря на его деспотизм, является воплощением марксистской идеологии. Обсуждение, организованное руководителями партии 12 и 13 апреля, и письмо, посланное в Москву, существенно различались. Однако их несоответствия многие не осознавали. Они были довольны, что, в истинно сталинском духе, могут предложить
Но Тито и его ближайшие соратники не предавались подобным иллюзиям. Было очевидно, что готовность принять русских «инспекторов» и попытка свалить всю вину на Жуйовича и Хебранга не приведут к желаемым результатам. Как могло быть иначе? Если бы Сталин согласился послать в Югославию своих «инспекторов», тем самым он бы опосредованно признал, что мог ошибиться. Если бы он притворился, что верит обвинениям против Жуйовича и Хебранга, он показал бы самым влиятельным партиям в Европе, что готов при первой же помехе пожертвовать людьми, выступавшими в защиту его лидерства. Письмо от 27 марта, адресованное Тито, он послал и всем членам Информбюро с призывом определить свою позицию по отношению к конфликту, и с директивой, читаемой между строк, присоединиться к нему в обвинении югославов[1111].
