Лаврентьев в сопровождении своего советника вручил Тито это письмо в его загребской резиденции, на вилле «Вайс». Прием был очень холодным, маршал даже не предложил им сесть. Когда он прочитал первые строки под пристальными взглядами советских дипломатов, его «как громом поразило». Однако он овладел собой и дочитал до конца, не выдав своего волнения. Через 3–4 минуты он резко закончил прием, пообещав послу, что ответит на письмо после того, как изучит его досконально. Затем он позвонил по телефону в Загреб Карделю, Джиласу, Ранковичу и Кидричу и немедленно приступил к написанию чернового варианта ответного письма, с чем справился за два часа. В письме Сталина содержались как некоторые обоснованные утверждения, так и явно ложные, несправедливые или по меньшей мере утрированные. Одними из самых серьезных были обвинения партии в том, что она не выступает открыто, что в ней нет демократии и что она действует, прикрываясь Народным фронтом. Югославы видели в Народном фронте новый тип политической организации, которая объединяет массы под руководством партии и тем самым дает ей возможность наиболее эффективно укорениться в обществе. Такую структуру они считали своим личным вкладом в теорию марксизма-ленинизма и даже ставили ее в пример другим народным демократиям. Хотя на деле партия действительно держала под контролем весь государственный аппарат, осуществляла она это дискретным способом. Так, коммунисты окружали себя некоей таинственностью, которая была тем больше, чем выше человек стоял на иерархической лестнице: было неизвестно, кто является членами ЦК и Политбюро, и даже само слово «коммунизм» использовалось редко, хотя с точки зрения доктрины Югославия, несомненно, была самым ортодоксальным и «монолитным» среди всех советских «сателлитов». Критика Сталина по сути была несправедливой, потому что не принимала во внимание ни больших усилий, которые прилагал режим, чтобы как можно больше приблизиться к советской модели, ни важных результатов, которых он достиг на этом пути[1089]. По словам Кар деля, «уже в своем первом письме Сталин не оставил югославским коммунистам никакого выбора. Он выступил как судья и потребовал от них – особенно от Тито и руководителей партии, – чтобы они взяли на себя роль обвиняемого»[1090].
В своем ответе, написанном на 33 листах, Тито пропустил обоснованные обвинения и остановился на необоснованных. Советский Союз плохо информирован и видит ситуацию в Югославии в неверном свете. Он подчеркнул свое «страшное удивление» по поводу содержания и тона письма Сталина, причем не забыл выдвинуть несколько жалоб на советский счет (например, что советская секретная служба вербовала югославских граждан). Но главным образом он призывал к взаимопониманию, ведь для Советского Союза тоже выгодно, чтобы Югославия оставалась как можно более сильной, так как она противостоит капиталистическому миру. Он соглашался только на одну уступку: Велебита снимут с поста помощника министра иностранных дел и проведут расследование его деятельности[1091]. Помимо попытки объяснить и оправдать югославские обстоятельства, в письме Тито встречаются утверждения, выходящие за рамки полемики в том стиле, в каком ее вел Сталин, и затрагивающие самую суть конфликта. Тито полностью осознавал, что вопрос о специалистах и все другие обвинения идеологического плана являются лишь предпосылкой, чтобы ослабить КПЮ и подчинить ее Кремлю. Истинная проблема, о которой Сталин из предосторожности не сказал, коренилась в совершенно новых исторических условиях, сформировавшихся после Второй мировой войны, когда бок о бок с первым социалистическим государством появились и многие другие, также опиравшиеся на теорию Маркса. В связи с этим встал животрепещущий вопрос об их взаимоотношениях и понимании национального суверенитета. Сталин считал, что проблема суверенитета имеет формальный характер, он утверждал – больше делами, чем словами, – что политическая направленность каждой народной демократии уже по самой логике вещей должна совпадать с политической направленностью Советского Союза. Тито, ни в коей мере не отрицавший огромного значения советского опыта, противопоставил этому тезису другой, а именно: не следует жертвовать местными условиями и традициями, их нужно уважать. Ведь лишь тогда, когда социализм будет расти на почве каждого отдельного государства, он примется и принесет плоды. Емко и четко он высказал эту концепцию уже в начале своего ответа: «Даже если кто очень любит страну социализма, Советский Союз, он не может меньше любить свою родину, которая точно так же строит социализм»[1092].
