Тайное заседание Политбюро Тито созвал 12 апреля 1948 г. в 10 часов утра в библиотеке Старого дворца в Дединье. Поскольку до тех пор в этом здании не проводилось партийных встреч, вероятность того, что в нем размещены советские аппараты для прослушивания, была небольшой. Меньшей была и опасность воздушной или наземной атаки[1096]. Тито принял участие в заседании, понимая, что оно имеет «судьбоносное значение». «Жизнь, – пояснил он, – научила меня, что в такие критические моменты опаснее всего остаться без мнения, проявить колебания. Всегда в таких ситуациях следует действовать смело и решительно»[1097]. После вступительного слова, в котором он обозначил главные пункты недавних разногласий со Сталиным, он зачитал письмо Сталина от 27 марта и текст своего ответа. Он обратил внимание ошеломленных слушателей, которые не были осведомлены о закулисных спорах с Москвой, на существенный момент: идеологические обвинения, сформулированные Сталиным, являются просто ширмой, за которой скрывается суть конфликта – а именно, будут равноправными отношения между социалистическими государствами, или нет. Также он потребовал, чтобы присутствующие высказали свое мнение по поводу «страшной клеветы» из Москвы, являвшейся результатом «неправильного информирования». Поскольку он хотел заставить каждого нести личную ответственность за свою позицию, то сказал, что передаст стенограмму заседания ЦК КПСС, если от него этого потребуют. То есть участники заседания должны были сделать выбор между Тито и Сталиным, причем без какой-либо возможности отделаться двусмысленными фразами[1098].
Тем самым он дал импульс ряду выступлений – более или менее продуманных, более или менее эмоциональных. Кардель обратил внимание на тот факт, что «Югославия почти всю страну сама освободила, в то время как Чехословакию и другие страны освободила Красная армия. <…> Мы имеем право требовать от Советского правительства проявлять доверие к партии, добившейся таких результатов»[1099]. Находившийся в душевном смятении Джилас даже заявил, что после того как Сталин обвинил его в троцкизме, ему остается только покончить жизнь самоубийством. Все поддержали Тито, утверждавшего: «Мы имеем право дискутировать с Советским Союзом на равноправной основе». Когда дошла очередь до Жуйовича, он, «бледный и растерянный», защищал советскую точку зрения: «Товарищи! Я взываю к вашему революционному сознанию. <…> Где будет место Югославии в борьбе против империализма? <…> Я считаю, что наша цель в том, чтобы наша страна вошла в состав СССР»[1100]. Из всех присутствовавших, кроме членов Политбюро, Жуйович был единственным, кто еще до заседания знал о содержании письма Сталина, поскольку Лаврентьев ознакомил его с ним сразу, как только получил его. Он был воодушевлен тем, что все вопросы поставлены так «принципиально», хотя и сомневался, что письмо окажет какой-либо эффект: «Все попытки к выправлению положения будут задушены. Поэтому потребуется дальнейшее вмешательство ВКП(б)»[1101].
Своим выступлением на заседании Политбюро Жуйович, конечно, только подтвердил подозрения, которые уже давно одолевали его товарищей: что он информирует советского посла об их взглядах. Решающую роль сыграл случай, произошедший 10 апреля, когда Джилас, проезжая по центру Белграда, заметил перед советским посольством его автомобиль и узнал его бородатого шофера. Конечно, об этом открытии он в тот же день сообщил Тито на встрече, где присутствовали также Кардель и Ранкович, и где было определено содержание заседания Политбюро, созванного через два дня.
После выступления Жуйовича, в котором тот упрекнул товарищей в том, что они хотят стать равными советским коммунистам, началась бурная ссора, во время которой Тито спросил его: «А что ты, Црни, два дня назад делал у советского посла?» Тот попытался выпутаться и ответил, что пришел туда поговорить о покупке новой машины. Джилас кинул ему в ответ: «Югославский министр ползает на коленях перед советским послом, чтобы получить машину…»[1102] Склока прекратилась лишь после того, как Жуйович попросил разрешения уйти, чтобы выполнить свои обязанности в скупщине. Присутствовавшие решили продолжить заседание на следующее утро, но прежде, по предложению Тито, поставили на повестку дня вопрос о Црни и его предательстве. В ту ночь они мало спали. Виднейшие члены руководящей группы провели ряд переговоров, в результате которых приняли решение посадить на скамью подсудимых вместе с Жуйовичем еще и Андрию Хебранга, дело которого уже с марта расследовала особая партийная комиссия. Его обвиняли в «фракционизме», и он находился под домашним арестом «из-за своего поведения в [усташском] лагере»[1103]. Хотя Хебранг ни в чем не признался комиссии, было решено, что, раз уж чистка необходима, то лучше избавиться от обоих потенциально опасных товарищей, являвшихся «носителями советской линии»[1104].
