– Это наша память о чае, – сказала Энн и протянула чашку Рубашечнику.
– Мы помним очень много чая, поэтому пейте, не стесняйтесь: нам хватит ещё надолго. – Мэри пригласила Бетти к столу.
Бетти поднесла чашку к губам. Это оказался очень хороший чай, такой часто подавали к столу у неё дома. У Бетти комок подкатил к горлу от этих мыслей. Она вдруг вспомнила родителей и поняла, как сильно соскучилась по дому, по улице Высоких Осин, по соседям и даже по задаваке Энни Мораг. Ей захотелось снова оказаться в своей комнате с чёрными шторами и чёрными наволочками, надеть идиотское парадное платье, есть чудесный торт, заказанный специально для неё, и пить чай там, а не среди Теней.
Вернётся ли она к ним когда-нибудь? Она надеялась, что да. Не могла не вернуться! Выше нос, Бетти Бойл!
Она моргнула, прогоняя непрошеные слёзы, и подняла голову. Рубашечник смотрел на неё в упор, и в его чудесных серых глазах читалась тревога. Бетти через силу улыбнулась ему и сделала ещё глоток чая.
Рубашечник с сомнением отвёл взгляд и обратился к близняшкам:
– Расскажите нам, кто вы такие? Если вы не сёстры, то кто вы тогда? Я никогда о вас не слышал, хотя уже давно в Тенях.
– Мы Мэри-Энн, – сказала одна из девушек. Кажется, это была Мэри, она выглядела более серьёзной. – И мы мало с кем здесь общаемся. Нам достаточно друг друга. Другие Расплетённые бегают и ищут свою память, или бегают за теми, кто ищет свою память, или просто скорбно бродят под ветрами, а нам и тут хорошо. Мы не хотим обратно, хватит с нас.
– То есть поначалу мы тоже искали свою память, а потом решили сделать вот это, – вставила улыбчивая Энн, обводя рукой пещеру. – Вообще-то, Энн оказалась здесь первой, – внесла уточнение Мэри, – и некоторое время бродила в Холмах и искала свои нити. Но их было очень мало.
– Всё потому, что Ткачиха ещё не расплела нас окончательно. А когда расплела и мы с Мэри встретились, решили, что так намного лучше.
– И всё-таки я не понимаю… Как это получилось? Как вы смогли так расплестись… – допытывался Рубашечник.
Бетти слушала молча. Ей до жути было интересно, что же скажут Мэри-Энн.
– Когда-то мы были одной взрослой девушкой по имени Мэри-Энн, – объяснила, наконец, Энн. – И однажды Ткачиха начала плести нашу жизнь. Дело в том, что в нашей жизни началась полоса неудач – в семье, в работе, в личной жизни. Много одиночества, много непонимания, и в конце концов трудности стали казаться непреодолимыми. Потом кое-что произошло, и мы полностью попали во власть Ткачихи…
– Но мы – тогда ещё я одна, – подхватила Мэри, – поняли, что нас расплетают, и решили бороться. Мы, то есть я, тогда ещё не знали, что Ткачиха погрузила в нас свои лапы так глубоко, что нельзя сбежать. Но мы отсрочили конец.
– Мэри-Энн была врачом, но мечтала писать книги, – продолжила Энн. – Мы очень хотели спастись, но тяжесть отчаяния была так велика, что наша личность разделилась на две части. И одна спряталась в глубине второй, чтобы Ткачиха не заметила. Так появилась Мэри. И когда Ткачиха расплела меня и утащила в Тени, Мэри осталась жить нашу жизнь в нашем теле. Тело было, конечно, к тому моменту неизлечимо больно, но всё-таки это была отсрочка.
– Мы выиграли пятнадцать лет! – гордо сказала Мэри. – За это время я успела написать книгу о Ткачихе. Вернее, о своём состоянии, но суть та же.
– Книга стала популярной, а Мэри-Энн прославилась! – гордо заявила Энн.
– И потом уже Ткачиха меня заметила и доплела, – печально закончила Мэри.
– С тех пор мы живём здесь, в Холмах, – проговорили они в унисон.
Рубашечник и Бетти переглянулись. По его растерянному взгляду Бетти поняла, что история чересчур невероятна даже для него, местного жителя, всякое повидавшего.
– Между прочим, когда мы встретились, то оказалось, что мы совершенно разные, – сказала Энн.
– Она вечно со мной спорит! – тут же сказала Мэри, и девочки засмеялись.
– А сколько вам было лет, когда вас расплели? – застенчиво спросила Бетти. Она не была уверена, насколько вежливо задавать такие вопросы, однако любопытство пересилило: девочки выглядели такими юными, но по их рассказам выходило, что они прожили долгую жизнь.
– Нам? – девочки переглянулись. – Мы не помним!
– Но много, – сказала Энн. – Я была уже взрослая, когда попала сюда.
– А я ещё старше! – добавила Мэри.
Бетти подумала, что не такие уж они и одинаковые. Взгляд Мэри всегда оставался серьёзным, даже если она смеялась, а Энн то и дело задорно улыбалась, и глаза у неё сверкали. Мэри была предельно аккуратна: её косы и платья находились в идеальном состоянии, без единого пятнышка или залома на ткани. Энн же казалась куда более беззаботной. Её юбка смялась, туфли были немного стоптаны, а из кукольных косичек выбивалась хулиганская прядь. Спутать их теперь, познакомившись поближе, было сложно.
– Почему вы тогда выглядите так… молодо? – судя по тону вопроса, Рубашечник тоже ощущал себя не в своей тарелке.
