Любые ценности с тех пор стали для нее пустышками, если уж их так легко разрушить, как это часто случалось у нее на глазах. Любые цели и планы потеряли смысл – реальность вносила свои коррективы, и они никогда не совпадали с планируемым. Слишком многое зависело от окружающих людей и обстоятельств: люди обычно портили все своим идиотизмом, а обстоятельства складывались не в ее пользу.
Условности размылись и больше не касались ее: будь то требование сдавать институтские книги в библиотеку вовремя или носить только отутюженную одежду, вовремя менять постельное белье или пить таблетки строго по рецепту.
Презрев самые обыденные правила, Фаина не носила деньги в кошельке, хотя он у нее был; могла повести себя странно в общественном месте, если ей того хотелось; не поддерживала особой связи с родственниками; позволяла себе смеяться в моменты, когда веселье неприемлемо; стирала одежду и убирала в комнате, когда ей того хотелось, а не когда подходил срок; съедала разом пачку витаминок, что вызывало предсказуемую аллергию; разгонялась и ездила по замерзшим лужам зимой, врезаясь в прохожих; подолгу не ложилась спать, даже если надо было рано вставать утром, и многое-многое другое.
Жизнь, конечно, потеряла адекватность и потекла в неверное русло, никем не проторенное. Было трудно. Год за годом Фаина проводила в режиме отрицания и неприятия той реальности, ее констант и элементарных правил, что принимали за чистую монету все вступающие во взрослость.
Само собой, на фоне такого отторжения нарушилось и восприятие, и отношение к себе, способность общаться и верно анализировать события, принимать решения и брать на себя ответственность. А с заселением в общежитие постепенно выветрилась тяга к чему-либо, кроме сна, еды и алкоголя…
Но всегда в ней оставалась та любознательная и добрая Фаина-ребенок, которой нравилось жить, которая хотела дружить со всеми, кого встречала. И пока Ян рассказывал ей о своих увлечениях, вдохновляя и оживляя, эта девочка внутри улыбалась, глаза ее сверкали жаждой игры и озорства, как это бывает лишь у детей.
Ян многое знал. От биографии Шекспира и подробнейшего генезиса легенды о докторе Фаусте до антропоцентризма античной культуры и анатомических особенностей строения человеческого тела на всех стадиях развития.
– Мне многое пришлось изучить, чтобы чувствовать себя уверенно среди вас, – пошучивал он, загружая мясо в глубокую сковороду, – иди-ка сюда.
Фаина послушалась и встала рядом с ним у плиты. Он протянул контейнер со специями, среди которых Фаина ясно различила гвоздику, паприку и горошек черного перца. У него же в руках осталась половинка крупного лимона.
– Мы должны сделать это вместе, – сообщил Ян. – Это должно пойти тебе на пользу. Я на это рассчитываю.
– Это что, какой-то ритуал?
– Вроде того, – уклончиво ответил парень.
– Надеюсь, не жертвоприношение. – Фаина набрала жменьку, и Ян странно усмехнулся, не став ничего отрицать. – Все это так дико. Мы
– Согласен. Но границы стираются, это нормально. Готова?
– Кажется.
– Давай, – кивнул он.
Фаина осыпала шкворчащие ломтики, а Ян в этот же момент полил их лимонным соком, на грани слышимости что-то прошептав. Когда они закончили, сосед выглядел довольным.
– Этому ты тоже из книг научился?
– Как ни странно, нет. Это пришло само собой, в процессе вживления. Я понял, что мне нравится вкусная еда. После этого уже сложно было остановиться. Чревоугодие, пожалуй, один из самых любимых моих грехов. Есть и еще один, столь же обожаемый, но к нему мы с тобой доберемся, я надеюсь, позже.
Он с ехидной улыбкой забрал у нее специи, а Фаина подумала: «Надеюсь, мы сейчас об одном и том же».
Уже спустя несколько минут мясо источало аромат, пробуждающий жгучий аппетит и вместе с тем некое древнее лукавство, скрытое глубоко внутри каждого до тех самых пор, пока естественные потребности не подавят глас разума, не заставят нас вспомнить, кто мы есть на самом деле. Непринужденность беседы прямым образом перевела их общение в некое подобие безостановочного флирта.
Два возбужденных первобытных человека, они танцевали вокруг костра, заигрывая друг с другом и предвкушая скорую трапезу, и тела их то терялись в дыму, то сверкали от огненных бликов… Фаина перемещалась по кухне, исполняя мелкие поручения шеф-повара, и ощущала, как с каждой минутой, с каждым сказанным словом между ними натягивается струнка.
Что случится, когда она лопнет?
Ян общался с нею на самые разные темы, в основном исполняя роль рассказчика и изредка задавая вопросы. Он так увлекся, что вел себя в точности как человек, а это здорово усыпляло бдительность. Просто два соседа готовят на кухне, ничего особенного. Стандартный денек в студенческой общаге.
– А раньше ты писала стихи?
– Никогда. Насколько я помню.
– Странно, ведь у тебя недурно получается, – заметил Ян, облизывая край лопатки, которой переворачивал мясо. – Мне это льстит.
Фаина, в этот момент заправлявшая овощной салат, покраснела и взмолилась, чтобы он снова не стал цитировать ее стих. Но мольбы не были услышаны.
