Однако Хапеда по-прежнему сидел на меховом одеяле с открытыми глазами, высматривая друга. Ему показалось, будто на окраине лагеря он заметил Часке Увальня, коренастого и приземистого. Хапеда слепил удобный, плотный снежок. Когда Часке снова стал прокрадываться сквозь кусты, Хапеда вскочил и запустил в него своим «снарядом». Жертва резко обернулась, но и не подумала ответить ударом на удар, а исчезла под ближайшим деревом.
Хапеда устремил взгляд на то место, где пропал его друг. Он настолько углубился в размышления о том, как быть дальше, что не сразу расслышал, как кто-то зовет его по имени. Только спустя несколько мгновений он осознал, что это отец тихо окликнул его, и он обернулся, чтобы внимательно его выслушать.
– Сходи, Хапеда, приведи его! Его дядя Шонка никогда больше не вернется в наши шатры. Роза умерла. Отныне Часке может жить у нас в вигваме.
Хапеда удивленно и благодарно кивнул. Потом вскочил и, проваливаясь в снег, перешагивая через корни и прорываясь сквозь подлесок, направился мимо своих соплеменников, то тут, то там располагающихся на ночлег, к тому месту, где попал снежком в друга. Оно находилось на окраине лагеря, снег здесь был неистоптанный, и Хапеда различил глубокие следы мальчишеских ног. Он двинулся за их вереницей в лес.
Хапеде пришлось пройти немалое расстояние, и вот наконец он наткнулся на кого-то, свернувшегося клубком прямо в снегу. Часке окопался, словно пес. Когда Хапеда остановился рядом с ним, Часке поспешно сел, подтянув колени к груди и обхватив их руками, и уставился в пространство.
– Часке Увалень! В тот месяц, когда созревает земляника, мы назвались побратимами, а сегодня мой отец сказал, что будет отцом и тебе. Пойдем со мной!
Не говоря ни слова, Часке неуклюже встал и следом за Хапедой зашагал в лагерь. Часке был коренастый и приземистый, ростом он уступал высокому, стройному Хапеде. Часке привык стоять, широко расставив ноги, и ходить вперевалку, и потому заслужил прозвище Часке Увалень. Однако он умел не только прочно стоять на земле: если требовалось, он мог проявлять и недюжинное проворство, а когда мальчики состязались в беге наперегонки, его побеждал один только Хапеда. Но сегодня его быстрота и сила словно исчезли куда-то. Он шел тяжело, с усилием, как старик. Нерешительно остановился он у ложа Четансапы, куда привел его Хапеда. Воин поглядел на мальчика.
– Мой второй сын!
Тут Хапеда взял брата за руку, мальчики улеглись и вместе закутались в меховое одеяло. Одеялом они накрылись с головой. Они почувствовали, как их мать Монгшонгша забрасывает их снегом, чтобы им было теплее. Даже не разжигая огня и не укрываясь в вигваме, можно было до известной степени насладиться уютом. Сон тотчас же одолел их обоих.
Когда Чапа внезапно откинул одеяло, мальчики вскочили, удивляясь про себя, что проспали целых три часа. Им казалось, будто они едва успели задремать. Однако, вероятно, все было именно так, как со смехом объявил им Бобр, ведь луна уже взошла, а лагерь ожил. Женщины привели из лесу лошадей и принялись снова навьючивать на них поклажу. Лошади упрямились, потому что еще не успели отдохнуть.
– А не искупаться ли нам прямо сейчас, ночью? – предложил Чапа. – Утренним купаньем это не назовешь, но почему бы теперь не освежиться? Или вы продрогли до костей и совсем изголодались, и вам не до купанья?
Почему бы и нет? Каждый из них съел по вороне и решился нырнуть в холодную воду. Они радовались предстоящему купанью, ведь в резервации им не хватало даже воды для омовений.
Вместе с воином, который, несмотря на свою хромоту, шагал на удивление быстро, они спустились к реке. Мужчины и мальчики у них на глазах уже прыгали в ледяную воду, которая быстро неслась на стрежне. Мальчики отбросили одеяла, закутавшись в которые явились на реку, пробежали, поднимая брызги, до промытого посредине глубокого «желоба» и, как щуки, кинулись в ледяную воду. Саженками проплыли они немного вниз по течению, а потом снова вышли на берег. Вода стекала, искрясь, по их смазанным жиром телам. Они натерлись песком, чтобы очистить кожу, и снова завернулись в одеяла. Тепло закутанные, они побежали к тому дереву, возле которого расположилась их семья, и там вытерлись досуха. Монгшонгша приготовила им горшочек медвежьего жира, чтобы после купанья они могли как следует смазать себя. Они натянули леггины – совмещенные с гамашами не сшитые вместе штанины, которые соединялись на поясе, обернули себя набедренной повязкой, спереди и сзади пропускавшейся сквозь пояс, и обули подбитые мехом мокасины. Потом надели куртки мехом внутрь и уже ощутили, как горячая кровь их побежала по жилам, согревая все тело блаженным теплом. Шапки или шляпы им не понадобились. Даже в самые суровые зимы дакота обходились без головных уборов. Густые, смазанные жиром волосы хорошо защищали их от холода, снега и бурь. Лысых среди дакота не водилось, даже между столетними стариками.
