– И каким же образом, позвольте поинтересоваться? – искренне удивился Добровольский.
– Она мне телефон оставила. Ещё в самый первый раз, вы не подумайте чего, – как бы оправдывалась Марченко.
– Даже и не знаю, что я могу такое подумать, – ответил Максим. – Но действительно интересно – зачем оставила телефон и в связи с чем привет?
– Ну… – Люба замялась, похоже, не ожидая первой части вопроса на тему «зачем». – Я ей сама предложила. Чтобы она могла узнать у меня.
– Для подстраховки, короче, – несколько разочарованно дополнил её ответ Максим. – Если врачи будут говорить что-то непонятное, если покажется, что они врут или скрывают правду, то всегда можно позвонить в справочную нашего отделения непосредственно Любе Марченко. Она проконсультирует. Даст подробный отчёт.
– Зачем вы так? – довольно фальшиво возмутилась Люба, и Добровольский вдруг понял, как много всего она делает не по-настоящему. – Вы же не всегда на работе, а я постоянно здесь. Вдруг что-то отцу передать надо на словах, а он с телефоном сам не сильно дружил, хоть и научили его кнопки там нажимать.
– Неубедительно, – поморщился Добровольский. – Моя версия лучше и правдивей. Теперь дальше пойдём – что там с приветом?
– Я, наверное, лучше вам в коридоре скажу, всё-таки это только для ваших ушей, – проявила неожиданный такт Марченко. Марина, которая готовилась услышать этот самый «привет», чтобы поделиться им со всеми в сестринской за обедом, недовольно покачала головой. Максим это заметил и еле заметно улыбнулся. Люба усмехнулась и заговорщически подмигнула ему.
Когда перевязка была закончена, Марченко жестом показала, что хочет выйти на крыльцо. Максим пошёл за прихрамывающей Любой, как бандерлог за удавом. Оказавшись снаружи, Люба посмотрела на Добровольского каким-то сочувствующим взглядом. Максиму не понравилось ни то, ни другое – появилось ощущение, что ничего хорошего он сейчас не услышит.
– Если честно, она звонила, но никакого привета вам не передавала, – наконец произнесла Люба. – Это я уже так, для интриги придумала. Чтобы вы сюда вышли.
– Не удивлён. Интуиция меня как хирурга редко подводит.
– Тогда я вокруг да около ходить не буду. Она сначала поинтересовалась моим здоровьем. Как я после операции, как хожу, когда на выписку…
– Я смотрю, вы, Люба, сумели как-то расположить её к себе.
– Сумела, да. – Марченко вздохнула. – Мне люди доверяют.
– И жена друга вашего – тоже доверяла. Сначала. Пока кипятком не плеснула, – напомнил Добровольский.
– Сейчас обидно было, – хмуро прокомментировала Люба. – И на старуху бывает… Мне продолжать?
– Конечно, – развёл руками Максим. – Вы же меня сюда сами позвали.
– Так вот – поговорила она со мной обо мне, а потом и говорит: «А я до сих пор отца не похоронила». А уже ведь четыре дня. «Почему?» – спрашиваю. И выяснилось, что ей тело не дают забрать. Вчера полиция звонила – спросили, дочь ли она Кутузову, как и что случилось, почему он в больнице оказался, почему умер.
– В принципе не удивительно. – Максим в глубине души чувствовал, как набирает силу какое-то внутреннее волнение. – Они же должны полностью исключить криминальный характер смерти. Если проще – доказать, что его не убивали. Больше она ничего не говорила? – спросил он. – Что-нибудь более понятное.
– Нет, – ответила Люба. – Но мне кажется, там просто с документами что-то не в порядке. Может, мелочь какая-то протокольная?
– Может и так, – согласился Максим. От судебников время от времени всем прилетало за оформление историй болезни, за неправильные с точки зрения патологоанатомической службы формулировки диагнозов. Но это были детали, которые исправлялись росчерком пера и к реальной причине смерти не имели никакого отношения. Эксперты формулировали это как «Дефекты ведения медицинской документации, не повлиявшие на исход основного заболевания». Начмед называла по-своему: «Сколько уже можно на одни и те же грабли наступать? Что вы такие криворукие, хоть и с высшими категориями? Я последний раз вам здесь на ошибки указываю! Потом сами будете в Следственном комитете показания давать!»
Добровольский понимал, что сейчас он должен сказать Любе «спасибо» и уйти. Она и так уже стала каким-то непонятным союзником для своего лечащего врача. Сообщает всякие новости, некоторые из которых явно отдают криминалом, ведёт себя с ним так, будто они не только на одной стороне, но и на одной ступени. Но Марченко его опередила и в этом.
– Ладно, я пойду, – сказала она, щёлкнула кодовыми кнопками на двери и, уже уходя, добавила: – Если что-то узнаю – сообщу.
Максим кивнул уже закрывшейся двери. Возвращаться он не торопился. Вспомнилось, как за день до операции он зашёл к Кутузову в палату, чтобы поговорить о предстоящей операции. Перед ним тогда на кровати лежал человек, которому оставалось жить чуть больше суток, но ни врач, ни пациент, ни сосед по палате этого не чувствовали. Грустные глаза Кутузова смотрели мимо доктора, губы едва заметно шевелились, словно он разговаривал с кем-то невидимым, стоящим за спиной у Добровольского.
