Может, он видел там Клавдию? Видел, как дочь поджигает отца в старом полуразрушенном доме? Возможно ли такое вообще? Но тогда о чём её фраза: «Слава богу, что так всё закончилось»? О том, что в итоге получилось так, как она и хотела? Или о том, что этот человек больше никогда не будет доставлять ей никаких хлопот?
– Голову можно сломать, – сказал сам себе Добровольский. – Не будем опережать события.
В кармане халата зажужжал телефон. На экране – номер Ребровой.
– Слушаю, Анна Григорьевна.
– Добровольский, быстро ко мне, – коротко произнесла она. Разговор на этом закончился. Максим ещё постоял, не убирая телефон от уха, словно надеялся услышать там хоть какие-то объяснения – но их, конечно же, не последовало.
Реброва встретила его, сидя к двери спиной и что-то ожесточённо набирая на клавиатуре. Добровольский зашёл, встал чуть сбоку от входа, возле стула, на котором лежала огромная стопка историй болезни, перетянутая верёвкой, и осмотрелся, пока на это было время.
Чашка, наполовину полная, судя по всему, холодного кофе, раскрытая шоколадка, два мобильных телефона, косметичка, несколько ручек и фломастеров, пара пачек цветных стикеров – тех самых, из которых Реброва любила делать закладки в историях болезни для нерадивых исполнителей, – всё это хирург изучал, пока ждал, что на него обратят внимание. Из окна была видна территория перед главных входом. Лавочки с пациентами, большой знак о запрете курения, серебристый джип главврача, две небольшие кормушки для белок. Белки вообще были местной достопримечательностью. Когда-то в паре километров отсюда работала ферма по их разведению, и зверьки время от времени совершали побеги из своего заточения. Они освоили близлежащие лесные массивы, расплодились и стали предметом интереса биологов, фотографов и просто любителей погулять и покормить семечками этих забавных пушистых созданий. Вот и сейчас возле одной из кормушек стояла парочка пенсионерок с протянутыми руками, а на них, распластавшись по стволу дерева вниз головой, подозрительно смотрела сверху ушастая черная белка, похожая на гигантскую блоху с хвостом.
– Подожди немного, – сказала Реброва, по-прежнему сидя к нему спиной. – Сейчас Филатов придёт, расскажет. Ты там найди себе место, присядь.
Места не было, но Максима это не особо расстроило. «Олег Викторович Филатов! – это точно про Кутузова», – подумал Добровольский. Если тебя срочно зовут к начмеду и вы вместе ждёте больничного патологоанатома, чтобы он что-то рассказал, – ничего хорошего в этом нет и не предвидится. Поэтому было совершенно не важно, стоя будет его слушать Добровольский или сидя.
Максим достал телефон, чтобы отвлечься от неприятного ожидания быстрым просмотром соцсетей, но дверь открылась, и без стука вошёл Олег Викторович. Он кивнул в спину Ребровой, посмотрел на Добровольского, словно решая, здороваться с ним или нет, но потом всё-таки протянул руку для приветствия. Пожатие было уверенное, короткое – Филатов, судя по всему, любил делать это сильно и быстро, потому что Добровольскому показалось, что уже через полсекунды Олег Викторович выдернул ладонь и убрал её в карман халата.
Анна Григорьевна в ту же секунду, как все условности между присутствующими были соблюдены, развернулась в кресле и коротко сказала:
– Говори.
– Это всё будет неофициально, – предупредил Филатов, прежде чем начать. – Никаких документов пока что не существует. Никаких результатов, а тем более заключений.
– Это понятно, – согласилась Реброва. – Ты расскажи ему то, что мне полчаса назад рассказал.
Филатов кивнул, посмотрел на Добровольского оценивающе, словно прикидывал, можно ли ему сообщать то, что он знает. Максим изобразил на лице одновременно и максимальную заинтересованность, и такое же непонимание и ожидание. Олег Викторович вздохнул и начал:
– Дело касается пациента Кутузова Степана Андреевича, смерть в ожоговом отделении четыре дня назад, предположительно от острой сердечной недостаточности.
«Не ошибся», – подумал Добровольский.
– …Доставили его в судебную экспертизу в тот же день, уже ближе к вечеру, смотрел его дежурный эксперт. Обычно они историей болезни ограничиваются. Если изначально, при поступлении, не было телефонограммы с указаниями на насильственные действия, то им это всё особо не интересно. Как один из них мне по телефону сказал – по другому поводу, но к данному случаю применимо: «Если нет фабулы, то нахрена?..» Тут понятно? – Он посмотрел на Реброву и вновь повернул голову к Максиму.
– Более чем, – кивнул Добровольский. – Если нет указания от полиции, что подожгли, то судебная экспертиза чисто для проформы делается. Потому что порядок такой.
– Именно, – согласился Филатов. – Фабула. Но. Оказывается, была фабула.
Добровольский почувствовал, как у него слабеют колени. Он был готов сесть на стул прямо поверх стопки историй болезни – и, наверное, Реброва с Филатовым этому бы не удивились.
