– Да, точно. – Реброва доела шоколад и запила его кофе из чашки. – Холодный, даже противно, – поморщилась она. – Ладно, иди. Они всё равно будут запросы делать на моё имя, так что мимо не проскочит. А если тебе повестка придёт или позвонят из Следственного комитета – меня извещай сразу, у меня там есть… скажем так, подхваты.
Добровольский вдруг вспомнил, что номер Клавдии был у Марченко, но решил об этом не говорить. Он не хотел сейчас звонить и спрашивать, в каком объёме ей известно о происходящем. Лучше подождать результатов экспертизы – вдруг всё-таки ошибка?
Но хирург чувствовал, что ошибки нет. Кутузова явно убили. «Слава богу, что так всё случилось», – сказала, уходя, его дочь. Что именно, Клавдия Степановна?
Неожиданно из-за поворота коридора вышли двое полицейских с автоматами. Солидности их в достаточной степени лишали бахилы, шуршание которых сочеталось с цоканьем оружия о пряжки на форме. Между стражами порядка медленно и тяжело шла «шальная императрица» Зинаида Дмитриевна Руднева. Шла она в наручниках, опустив голову и не глядя на тех, кто расступался перед ними, чтобы дать дорогу необычной процессии.
Добровольский проводил Рудневу взглядом. Он единственный сейчас в коридоре знал, за что её забрали, все остальные смотрели вслед странными сочувствующими взглядами, какие обычно достаются тем, кого уводит полиция. Пациенты, сидящие вдоль стены в ожидании рентгена или ФГДС, отрывались от своих телефонов, книг или медицинских документов и воспринимали Рудневу как какую-то революционерку.
«Она помогла мужа своего отравить, – хотелось сказать им всем. – Знала, что его убивают, и ничего не сказала!»
Конвоиры в фойе повернули с арестованной к турникетам и скрылись из глаз. Максим вдруг понял, что выглядит сейчас довольно странно – стоит у стены, глядя себе под ноги, и шепчет:
– Знала, что его убивают, и ничего не сказала. И ничего не сказала…
Из ступора вывела открывшаяся рядом дверь в рентгенкабинет, которая едва не ударила его по спине. Он увернулся, не глядя поздоровался и пошёл дальше.
– Четыре года, – сказал Лазарев.
– Что?
– Дети не умирали четыре года.
Алексей Петрович положил руки в перчатках на борт клинитрона. Перед ними лежал Никита Новиков, который вместе со своим другом Шабалиным сбежал из отделения чуть больше недели назад. Лицо было в саже, как ни старались санитарки в реанимации отмыть его. Шею, руки, грудь и ноги почти полностью скрывали повязки. На них влажными розовыми зигзагами проступили послабляющие разрезы.
Никита Новиков был мёртв. Максим впервые в жизни видел перед собой погибшего ребёнка и не мог понять, что он чувствует сейчас.
Добровольский ассистировал Лазареву почти полтора часа. Они вдоволь наглотались дыма от коагулятора, рассекая циркулярные плотные струпы на конечностях, радовались тому, что с каждым разрезом на груди аппарат показывал небольшой рост сатурации. Лазарев, двигая электроножом вдоль линий, нарисованных «зелёнкой», шептал: «Давай, пацан, держись». Максим шёл за ним, раздвигая зажимом края. Постепенно вырисовывалась широкая сетка разрезов – от плеча до плеча, потом по бокам вниз почти до самого таза, пара длинных штрихов поперёк груди. Даже на глаз было видно, что экскурсия лёгких увеличилась. Следом за грудью были освобождены сосудисто-нервные пучки на руках и бёдрах.
Прибежавшие вдвоём «эндоскопы» быстро осмотрели верхние дыхательные пути. Когда Лазареву и Максиму показали маленький экран с чёрными бронхами, Алексей Петрович отчётливо скрипнул зубами под маской и принялся укладывать по разрезам гемостатическую губку, разрывая её жёлтые квадраты на полоски с каким-то остервенением.
Когда они с Лазаревым закончили, пришёл Кириллов и выполнил трахеостомию. После всех экстренных мероприятий Новикова переложили на каталку и отвезли в реанимационный зал, где как раз был свободен один взрослый клинитрон. Из-за небольшого роста Никита казался в огромной белой ванне противоожоговой кровати ещё меньше. Его подтащили к головному концу, где стоял аппарат ИВЛ, максимально близко, подключили инфузию, укололи морфин. Дальше оставалось только контролировать показатели крови, регулировать вентиляцию, следить за диурезом. Короче, ждать и надеяться, что организм молодой, выдержит, поборется.
Не поборолся.
Спустя час после операции он начал валить давление, подключили норадреналин. Ещё через час стало понятно, что доза норадреналина растёт на глазах. А ещё через сорок пять минут он «остановился» первый раз. Кириллов завёл, но буквально на десять минут. Со второго раза уже не получилось.
Узнав о смерти, они пришли вместе, Лазарев и Добровольский. Тогда Максим и узнал о том, что это первый ребёнок за четыре года, который умер в их отделении.
– У него родственники есть? – раздался за спиной голос Кириллова. – Им же как-то сообщить надо.
– Тётка, – ответил Добровольский. – Он на попечении. Был. Телефон можно найти в старой истории.
– В старой?
– Он лежал у нас недавно, – не поворачивая головы, пояснил Лазарев. – Сбежал.
– А чего лежал?
