– Газ нюхали с другом. Баллончик взорвался. Так, по мелочи. Хотя с руками повозиться бы пришлось, но…
– Но уже не придётся, – закончил Кириллов. – Идите телефон ищите.
Максим помог Кириллову достать тело и положить на каталку. Мальчишку завернули в простыню, подвязали челюсть, прикрепили бирку на палец ноги.
– Не могу это видеть, – сказал Алексей Петрович и вышел в коридор. Добровольский был с ним согласен, но остался стоять у подоконника и, не отрываясь, смотрел на каталку. Словно какая-то сила удерживала его взгляд. У него не было своих детей, не было братьев и сестёр, которых бы он помнил маленькими. Он просто смотрел и понимал, что этот мальчишка уже никогда не встанет, не заговорит ни с кем, не будет радоваться или огорчаться. Что сейчас сколько ни тряси за руку, сколько ни кричи – не услышит. Его жизнь закончилась в тринадцать лет – даже, по сути, не начавшись.
В какой-то момент у него на несколько секунд перехватило дыхание, но он справился, сжав руками подоконник так, чтобы никто этого не увидел, поднял глаза к потолку и дал слезе в левом глазу время высохнуть, а не упасть. Откуда она взялась, он не понял, но когда опустил взгляд, Кириллов выталкивал каталку в коридор в направлении лифта.
– Накройте его сверху, чтобы непонятно было, что везёте, – сказал он санитаркам, которые покатят его дальше, в морг. – А то в лифте кто-нибудь в обморок завалится.
Сверху на Новикова накинули большое бесформенное одеяло, но всё равно оставалось понятно, что лежит человек – хоть и небольшого роста. Николай сходил в реанимационный зал, взял из клинитрона подушку, запихал её под одеяло к ногам. Получилось что-то довольно бесформенное – словно бельё везут в прачечную.
– Всё, давайте. – Он повернулся к Добровольскому. – У нас же дело не только в лифте, если ты до сих пор не замечал. Они сейчас из двери черного хода выкатят пацана – и окажутся прямо перед окнами рентгена, а потом приёмного отделения. Из окон повыше тоже частенько выглядывают, воздухом дышат. Такая каталка им оптимизма не добавит. А ещё через тридцать метров после пандуса приёмного отделения – кабинет лично Анжелы Геннадьевны. Кадр, достойный фильма ужасов – директор больницы принимает кого-то у себя в кабинете, а мимо окон трупы провозят.
Максим выслушал это объяснение, кивнул. За углом в коридоре раздалась короткая мелодия прихода лифта. Пару раз грохнули колеса старой каталки, двери закрылись.
– Всё, расходимся, – похлопал Добровольского по плечу Николай. – Вам ещё посмертный писать. Не завидую. Удачи.
Максим проводил взглядом уходящего Кириллова, повернулся и увидел Марченко в нескольких шагах от себя. Люба сидела возле чистой перевязочной на стуле, ухватившись за него побелевшими пальцами, и смотрела на Добровольского не моргая.
Максим медленно подошёл к ней, глядя сверху вниз, остановился в шаге и спросил:
– Где второй?
– На посту, – осипшим голосом ответила Люба, закашлялась. – Что с Никитой?
– А вы не видели? Каталку вывозили – не обратили внимание, кто на ней?
Она прикусила губу. Из глаз выкатились две большие слезинки.
– Это он был?
– Да.
– Но вы же его прооперировали, я знаю, – всхлипнула Люба. – Вы же должны были…
– Прооперировали, – подтвердил Добровольский. – Но это не аппендицит, где операция и есть лечение. Мы сделали, что было нужно на данном этапе. Этого не хватило.
– Ему было больно?
– Нет.
Марченко помолчала, потом вытерла слезы, но они всё равно продолжали катиться, одна за другой.
Новикова с Шабалиным привёз к ним какой-то мужчина на своей машине. Он вместе с Генкой вытащил Никиту с заднего сиденья и, не заметив звонка, принялся громко стучать кулаком в дверь.
Их впустили и помогли уложить обогревшего мальчишку на каталку. Голубая одноразовая простынка сразу стала серой от сажи и рассыпающейся в пепел одежды Новикова. Сестры узнали мальчишек, крикнули из ординаторской врачей. В конце рабочего дня их было только двое, Москалёва заведующий отпустил после сложного дежурства пораньше.
Одного взгляда Лазареву было достаточно, чтобы понять предстоящий объём работы. Вызвали Балашова, отпихнули истерящего Шабалина, укатили Новикова в операционную. Елена Владимировна, уже собиравшаяся домой, была не особо рада происходящему, но не собиралась уступать место постовой медсестре, как это обычно делалось в таких случаях.
– Я сама, – коротко бросила она и быстрым шагом рядом с каталкой направилась в операционную.
– Генку в перевязочную, осмотреть, – на ходу отдавал медсестре Вале распоряжения Лазарев. – Мужчину, который привёз, на пост – пусть пишет, где и что случилось, как и почему дети в его машине оказались. Мы с операции выйдем, сообщим в полицию. Так что не выпускать его, пока не расскажет.
Валентина шла рядом и вела за руку Шабалина, который не сопротивлялся и перестал кричать тонким голосом: «Доктол! Доктол, помогите ему!» Водитель, доставивший детей, сидел на стуле в конце коридора, глядя на испачканные сажей руки, и, похоже, был в ступоре.
