Множество тут живых, привычных существ. Птицы всякие, всякая рыба – своя, печухнёвская, и та, что заходит из Волги. Однажды какой-то волжский властелин, проплывая около моей лодки, высунул из воды верхушку спинного плавника – аж в две ладони! Звери есть: белки, доверчивые ежи, громадные степенные лоси. Как-то после дождя перекинулась над рекой радуга, под ней переплывали реку два лося – зрелище незабываемое.
Ночью река становится таинственной, словно скрывает от человека кого-то. Ночью спокойнее на берегу. Там под соснами наша палатка. И костёр.
Нас четверо: подросток Вовка, его отец художник, его дядя и я. Утром мы удили окуней, днём собирали чернику, на вечерней заре тоже удили, а теперь сидим у костра. Уж поздно, надо бы спать. Но жалко тратить такую ночь на сон. Небо засыпано звёздами. И все они, до самой крошечной – с сахарную песчинку, отражаются в реке. А тихо- то как! Не плеснёт рыба, не пискнет птица, не прошуршит в осоке змея…
Кузнечик, ещё недавно скрипевший на пригорке, тоже смолк. Мал кузнечик, но знает: второй такой ночи в его жизни не будет. И надо запомнить её – огромную, от небесных звёзд до звёзд речных. И себя запомнить – как частицу серебряной ночи.
Так размышлял я. Нечто подобное ощущали и мои взрослые товарищи. Другое дело – Вовка. Жизнь казалась ему бесконечной, с сиюминутными радостями и доступными удовольствиями. Вот уж невидаль – звёздная ночь! Потихоньку он начал ёрзать на брёвнышке, без надобности шевелить угли в костре, раскатывать их.
Костёр спокойный, горит ровно, ничем не тревожит торжество окружающей ночи.
– Перестань! – строго говорит отец.
– Хоть рассказали бы что, – бурчит Вовка. – Скука сидеть с вами.
Вовкин дядя – первоклассный сварщик. Его приглашали на работу за рубежом. Племянник своим бурчанием пробудил его воспоминания:
– Да, мог побывать в Китае. Да не вышло.
– Если не вышло, чего же рассказывать, – снисходительно бросил Вовка и ушёл от костра в темноту.
– Перед самым отъездом подскочила температура. Весь в жару́. А потом замерзать начал. От озноба зубы стучат. Доктор пришёл. И сразу спрашивает: «Охотник? На Длинном болоте был? Если был, всё без анализов ясно». – «Был, – говорю, – охотился…»
Дядя не успел сказать, что стало ясно доктору. Подойдя неожиданно сзади и осыпав наши головы сором, Вовка накрыл костёр охапкой прелого сена. Сгрёб его в заброшенном шалаше.
Костёр, казалось, угас. Но через минуту-две кострище и мы, сидевшие рядом, окутались жёлтым, ядовитым дымом. Из-под краёв сенной кучи выбился живой огонь. Сено зачадило сильнее, всё дальше отгоняя нас от костра.
– Радуйся! – сказал Вовке отец. – На плечах у тебя не голова, а тыква!
– Не тыква, а дыня. Дыня дороже, – обиделся Вовка и снова ушёл.
Сено в конце концов сгорело. Мы вернулись на своё брёвнышко.
– Так что же за болезнь была?
– Ну, – продолжал дядя, – доктор говорит, ему без анализов ясно…
В это самое мгновение вновь появился Вовка и сунул в костёр сухую ёлку. Она моментально вспыхнула, стреляя во все стороны искрами. Запахло палёным. Мы принялись оглядывать, охлопывать себя, чтобы погасить затлевшую одежду.
На этот раз Вовкин отец от негодования не мог выговорить ни слова. Он только громко кашлял. А мы с дядей не удержались от смеха.
Вовка же, присмирев, стоял поодаль. Что было у него на душе – раскаяние? В темноте трудно было понять. Вдруг он тоже засмеялся – тихо и радостно. Может быть, принял наш смех как похвалу – ещё бы, такой фейерверк устроил!..
Мы привели в порядок костёр, сели на бревно – ещё на полчасика, окончательно угомониться перед сном.
– Кончились наши мучения, – проговорил Вовкин отец, – кажется, ушёл в палатку. И за это спасибо…
Отец опять ошибся. К костру торжественно шёл Вовка, обеими руками он держал длинную палку с большой железной банкой на конце. Никто не успел рта раскрыть, как банка оказалась в костре. Остатки масла для лодочного мотора, нагревшись, взорвались. Из банки, как из жерла мортиры, вылетел голубой огонь и взвихрил золу. Мы все, как по команде, опрокинулись на спины и на четвереньках бросились в кусты…
Позже, уже когда мы смогли принять вертикальное положение, художник показал пальцем на сына:
– Этого предлагаю в палатку не пускать. Пусть ночует и вообще живёт под кустом. В лодку с собой его не возьму. Пусть ловит с берега пиявок.
Угроза была нешуточная. Вовка уже шмыгнул носом, всхлипнул.
– Может быть, на первый раз простим, – вмешался я и, чтобы разрядить грозу, спросил дядю: – Так что же за болезнь определил доктор?
– Да ерунда! Малярия. На том болоте раньше меня охотились. Малярики раньше меня к врачу ходили. Ерунда! – продолжал он с напором. – А вот был у нас выезд заводских за грибами.
В лес приехали затемно, разожгли костёр. Всем ужасно есть захотелось. Мужик, который едой ведал, чтобы подогреть, вывалил в огонь все пятнадцать банок голубцов в томате… Взрыв за взрывом. К костру подходить страшно, не знаем, всё ли взорвалось. Мужик каялся, просил дать оплеуху. А мы посмеялись, да и только…