Вечерело, жабята оставались на дороге. А скоро пойдёт на ферму стадо. Коровы ходят тяжело, качают головами, машут хвостами, тычут в дорогу острыми копытами. Сто коров – четыреста ног. Погибнут жабята. Если бы кто и захотел согнать их с дороги, не согнал бы: беспонятные они. Только от горячего солнца сами полезут в траву. Но солнце на закате, взойдёт лишь утром.
К счастью, в поле за фермой скосили рожь. И стадо вечером шло на ферму полем. Не погибли жабята. Все остались живы.
У меня жалость ко всем земноводным возникла в далёком детстве и осталась на всю жизнь.
А было вот что. В Ястребках один подросток взял нас, маленьких, ловить рыбу. Таскали мы для него бредешок по речке. Рыба не попадалась. Каждый завод выволакивали на берег кучу скользкой зелёной тины и по несколько здоровенных, тоже скользких и тоже зелёных, лягушек. Парню стало скучно. Он начал кидаться лягушками. С криком и плачем, оставив на берегу штаны и рубашки, бежали мы на луг.
А вслед – кому в голую спину, кому в ягодицы, а кому прямо в стриженый затылок с шлепком стукались лягвы…
Было в деревне поверье: если лягушка коснётся человеческой кожи, вырастут на том месте бородавки. Долгое время оглядывали мы друг друга: нет ли на теле наростов. Конечно, бородавки не выросли. Эту неправду какой- то умный человек выдумал – чтобы оградить беззащитных существ от людей. И ещё он, или кто-нибудь другой, придумал неверное, но полезное: убьёшь жабу – будет дождик.
Остались ли живыми несчастные твари, летевшие в наши спины, мы тогда не думали. Но жажда справедливости к себе – как усердно таскали мы бредень! – сама собой распространилась на этих бессловесных потерпевших.
Так и возникла жалость к ним, не отменив брезгливости: ни разу по своей воле не взял я в руки лягву. Но видит Бог, и не обидел ни одной лягушки и жабы.
В зарослях возле нашего ручья обитают неказистые существа – ручейники, небольшие насекомые с длинными ножками, туловище и крылышки которых покрыты волосками. Бегают они лучше, чем летают. А яйца откладывают в воду, где потом уж растут их личинки и куколки.
Шитики – личинки ручейника – клеили себе дома. Один шитик нашёл себе крупный песок. Он склеивал песчинку с песчинкой собственной слюной, как склеивает кирпичи раствором каменщик. Получился песочный дом. Второму шитику на дне ручья попались еловые иголки. Он собрал свой дом из них. Третий шитик наткнулся на осиновый лист. Дом склеил из кусочков листа. В ямке на дне лежали гнилые кусочки дерева. Четвёртый шитик сделал себе деревянный дом. Пятый шитик не придумал ничего лучшего, как склеить дом из обрывков водяных травинок.
В летнюю жару ручей стал мелеть. Шитики потащили свои дома туда, где поглубже.
Все тащат, кроме того, у кого дом травяной. Он никак не сдвинет его с места. Одна травинка, оказывается, успела пустить корешки и приросла ко дну. Вылез шитик из своего неудачного жилища. Тут его плотвица и сцапала. Сам виноват.
Дело было на Печухне. Это река такая. Впадает в Волгу недалеко от знакомой деревни. Бежал ручеёк, то пропадал в болотцах, то снова возникал в сухих бережках. И ширины в нём было шаг-полтора: чепуха, а не ручей. Чепуха – печуха, чепухня – печухня… Когда же перегородили Волгу у города Углича плотиной, ручей стал рекой, которую не каждый пловец осилит. А название осталось прежнее.
По берегам Печухни вековой бор. Ближе к воде ольха и непролазный ивняк. А в самой воде пни сосен, спиленных перед затоплением. Уж сколько лет прошло, а они всё ещё держатся за речное дно. В сильный ветер катятся по Печухне волны; чёрные пни то вынырнут, то скроются под водяным валом. И тогда кажется – вдоль берега длинной полосой в реке полощутся фантастические существа…