Но время работало против Антона. Его успехи привлекали все больше внимания, в том числе и нежелательного. В Петербурге росло беспокойство по поводу его влияния на рабочих и крестьян.
Особенно активно интриговал против него новый статский советник Иван Перфильевич Елагин, который заменил Неплюева на посту одного из влиятельных чиновников.
— Этот Глебов опасен, — говорил он в своем кругу. — Он разлагает основы государственного порядка, внушает простому народу мысли о равенстве и справедливости.
— Но ведь его методы дают хорошие результаты, — возражали ему.
— Сегодня дают, а завтра? Что будет, когда крестьяне и рабочие потребуют полного освобождения? Кто будет работать на помещиков?
— А может, и не нужны будут помещики? Может, лучше, чтобы люди работали сами на себя?
— Вот! Вот до чего доводят идеи этого самозванца! До революции и переворота!
Елагин начал собирать компромат на Антона. Он расспрашивал людей, которые работали с ним, изучал его методы, искал что-то, что можно было бы истолковать как государственную измену.
Информация об этом дошла до Антона через Протасова.
— Будьте очень осторожны, — предупреждал секретарь Ломоносова. — Елагин хуже Неплюева. Он умнее и безжалостнее.
— А что конкретно он ищет?
— Любые доказательства того, что вы настраиваете народ против властей. Достаточно будет нескольких свидетельских показаний.
— И что мне делать?
— Временно прекратить все эксперименты. Заниматься только технической стороной дела.
Но Антон не мог остановиться. Слишком многое было уже запущено, слишком многие люди зависели от его поддержки.
В начале 1759 года произошло событие, которое могло стать роковым. На одном из заводов в Пермском крае вспыхнул бунт. Рабочие потребовали введения системы управления, подобной тагильской.
Когда заводчик отказался, они захватили контору и объявили забастовку. Для подавления бунта пришлось вызывать войска.
— Видите, к чему приводят ваши эксперименты! — торжествовал Елагин. — Народ взбунтовался, требует невозможного!
— Народ требует справедливости, — возражал Антон. — И если бы заводчики проявили мудрость, никакого бунта не было бы.
— Мудрость? Вы называете мудростью потакание мужицким прихотям?
— Я называю мудростью понимание того, что довольные люди работают лучше недовольных.
— А я называю это подрывом государственного порядка!
Елагин добился того, чего хотел. Императрица Елизавета Петровна лично заинтересовалась делом Антона Глебова. Она потребовала подробного доклада о его деятельности.
— Что будем делать? — спросил граф Шувалов у Антона. — Императрица в гневе. Говорит, что не позволит подрывать основы империи.
— А что, если показать ей конкретные результаты? — предложил Антон. — Цифры, факты, свидетельства эффективности?
— Попробуем. Но не уверен, что поможет. Политические соображения сейчас важнее экономических.
Доклад готовили целую неделю. Антон собрал все данные о росте производства, улучшении качества, увеличении прибыли. Ломоносов помог с теоретическим обоснованием. Граф Шувалов добавил военные аспекты.
— Главное, — советовал Ломоносов, — не упоминать о социальных изменениях. Говорить только о технических и экономических достижениях.
— Но социальная сторона — основа всего!
— Может быть. Но сейчас о ней лучше не говорить.
Доклад императрице состоялся в марте 1759 года. Антон был допущен к аудиенции вместе с графом Шуваловым и Ломоносовым.
Елизавета Петровна выслушала доклад внимательно, но холодно. Ее больше интересовали не экономические показатели, а политические последствия.
— Господин Глебов, — сказала она наконец, — ваши достижения в области промышленности несомненны. Но меня беспокоит другое. Говорят, что вы внушаете простому народу опасные идеи.
— Ваше величество, я учу людей лучше работать. Разве это опасно?
— Смотря как учить. Если при этом они начинают считать себя равными дворянам, то это очень опасно.
— Я никогда не говорил о равенстве сословий, ваше величество. Я говорил только о том, что каждый человек имеет право на достойные условия труда.
— А кто определяет, что достойно, а что нет?
— Разум и справедливость, ваше величество.
— Разум и справедливость — понятия изменчивые. А государственный порядок должен быть незыблемым.
Антон понял, что императрица настроена против него. Аргументы об экономической эффективности ее не убеждали.
— Ваше величество, — сказал он, — позвольте задать вопрос. Что важнее для России — сильная промышленность или неизменные традиции?
— И то, и другое. Но если приходится выбирать, то традиции важнее.
— Даже если это ослабляет страну перед лицом врагов?
— Внутренние враги опаснее внешних. Бунт страшнее войны.
Антон понял, что проиграл. Императрица боялась социальных изменений больше, чем военного поражения.
— Что же вы решили, ваше величество? — спросил граф Шувалов.
— Решила ограничить деятельность господина Глебова. Пусть занимается только техническими вопросами. Никаких изменений в управлении людьми.
— А если производительность упадет?
— Найдем другие способы ее поддержать.
