Снова наступило длинное, страшное ожиданіе, потомъ опять блеснула молнія и я увидлъ, какъ голова Тома мелькнула за бортомъ и исчезла. Онъ держался на веревочной лсенк, которая свшивалась изъ лодки. Профессоръ проревлъ что-то и кинулся къ нему, но тотчасъ же снова все потемнло. Джимъ простоналъ: «О, бдняжка масса Томъ! Погибъ онъ!» и бросился къ профессору. Но профессора не было въ лодк.
Вслдъ затмъ, мы услышали пару страшныхъ вскриковъ… потомъ еще одинъ, уже не такой громкій, затмъ, еще одинъ внизу, едва слышный, и Джимъ повторилъ:
— Бдняжка масса Томъ!
И снова стало все тихо; полагаю, что можно было просчитать до четырехсотъ тысячъ, прежде чмъ молнія сверкнула опять. Когда она освтила насъ снова, я увидлъ, что Джимъ стоитъ на колняхъ, положа руки на ларь, уткнувъ въ нихъ лицо, и рыдаетъ. Я не усплъ выглянуть за бортъ, какъ уже опять потемнло, чему я былъ даже радъ, потому что мн не хотлось увидть… Но, при новой молніи, я насторожился таки и вижу: кто-то качается среди втра на лсенк… И это былъ Томъ!
— Лзь скоре! — крикнулъ я. — Лзь же, Томъ!
Голосъ его былъ такъ слабъ, а вой втра такъ оглушителенъ, что я не могъ разобрать словъ, полученныхъ мной въ отвтъ, но я догадывался, что онъ спрашиваетъ, тутъ-ли профессоръ. Я крикнулъ опять:
— Его нтъ, онъ въ океан! Ползай наверхъ! Можемъ мы теб помочь?
Все это, разумется, въ темнот, а Джимъ спрашиваетъ:
— Съ кмъ ты перекликаешься, Гекъ?
— Съ Томомъ перекликаюсь.
— О, Гекъ, какъ можешь ты позволять себ это, когда ты знаешь, что бдный масса Томъ… — Тутъ онъ страшно взвизгнулъ и откинулся съ годовой и руками назадъ, и завизжалъ снова, — все это потому, что насъ снова ярко освтило, а онъ поднялъ голову какъ разъ въ ту минуту, когда лицо Тома, блое какъ снгъ, поднялось надъ лодкою и уставилось прямо на него. Онъ принялъ его, видите-ли, за привидніе.
Томъ влзъ къ намъ, и когда Джимъ удостоврился, что это дйствительно онъ, а не его тнь, то сталъ всячески ласкаться къ нему, плакать надъ нимъ, называть его разными любовными именами, — и все это до того, что казался совершенно свихнувшимся отъ радости. Я спросилъ:
— Чего же ты мшкалъ, Томъ? Почему не поднялся сразу?
— Я не ршался, Гекъ. Я зналъ, что кто-то пронесся мимо меня внизъ, но въ темнот нельзя было узнать, кто именно. Могъ быть это ты, могъ быть Джимъ.
Онъ всегда былъ таковъ, нашъ Томъ Соуеръ: всегда обсуждалъ каждое дло. Онъ не хотлъ влзать, пока не удостоврился, гд находится профессоръ.
Въ это время буря разыгралась во всю свою мощь; громъ страшно грохоталъ и раскатывался, молніи такъ и ослпляли, втеръ свистлъ и ревлъ въ снастяхъ, наконецъ, полилъ и дождь. То нельзя было различить своей руки передъ собою, то можно было счесть нити на сукн своего рукава и видть, сквозь завсу дождя, необъятный просторъ, по которому ходили, сталкиваясь и бушуя, валы. Такая буря очень красива, но только не для тхъ, кто находится въ пространств и затерянъ тамъ, и промокъ, и одинокъ, и только что схоронилъ одного изъ своихъ.
Мы сидли вс, скучившись, на носу и говорили шепотомъ о бдномъ профессор; вс мы жалли о немъ, жалли, что свтъ такъ посмялся надъ бднягой, отнесся къ нему такъ жестоко, тогда какъ онъ старался изъ всхъ силъ; и не было у него друга или кого-нибудь, кто поддержалъ бы его и не далъ бы ему все терзаться своими мыслями до помраченія разсудка. На корм былъ запасъ всякаго платья, одялъ и всего прочаго, но мы ршились лучше сидть тутъ подъ дождемъ, чмъ идти туда разбираться во всемъ этомъ. Намъ казалось какъ-то подлымъ начать хозяйничать тамъ, гд еще все, такъ сказать, не остыло посл покойника. А Джимъ говорилъ, что ему лучше промокнуть до того, чтобы совсмъ размякнуть, чмъ наткнуться на тнь профессора среди молній. Онъ говорилъ что ему тошно и увидть-то тнь, а легче совсмъ умереть, чмъ дотронуться до нея.
Мы стали обдумывать, что намъ длать, но никакъ не могли придти къ соглашенію. Мы съ Джимомъ настаивали на томъ, чтобы поворотить назадъ и отправиться домой, а Томъ говорилъ, что съ разсвтомъ мы узнаемъ, гд находимся: можетъ быть, уже настолько не далеко отъ Англіи, что лучше намъ долетть до нея и воротиться домой на какомъ-нибудь корабл, и имть право похвастаться тмъ, что мы совершили.
Около полуночи буря стихла, показался мсяцъ и освтилъ океанъ. Намъ стало легче и захотлось спать; мы растянулись на ларяхъ, заснули и не просыпались до самаго солнечнаго восхода.
Море блистало, точно алмазы, погода была чудная и все на насъ скоро просохло.
Мы перешли на корму, чтобы достать себ чего-нибудь на завтракъ и замтили здсь, прежде всего, небольшую лампочку, тускло горвшую подъ колпакомъ у компаса. Томъ видимо смутился.
— Понимаете, что это значитъ? — сказалъ онъ. — Значитъ оно, что кому-нибудь надо быть тутъ на вахт и править рулемъ, какъ на всякомъ корабл, иначе насъ понесетъ просто по втру.
— Хорошо, — отвтилъ я, — куда же насъ несло съ тхъ поръ, какъ, гмъ… такъ произошло то?..
