— Мы своротили съ пути, — сказалъ онъ съ нкоторой тревогой, — своротили, въ этомъ нтъ сомннія. Втеръ дуетъ теперь къ юго-востоку… а давно-ли это началось, намъ неизвстно.
Онъ направилъ шаръ на востокъ и сказалъ, что будетъ держаться все этого курса. Мы принялись, между тмъ, за закуску. Профессоръ запасся всмъ, что только могло потребоваться: нельзя было снарядиться лучше въ дорогу. Правда, что не было молока къ кофе, но была вода и все прочее: чугунка для топки углемъ и со всми къ ней принадлежностями, потомъ трубки, сигары, спички; тоже водки и вина, что было уже не про насъ; сверхъ того, множество чертежей и ландкартъ, гармоніумъ, мха, одяла и пропасть разной дряни, врод стеклянныхъ бусъ и мдныхъ ювелирныхъ украшеній. Томъ говорилъ, что это послднее было врнымъ знакомъ того, что профессоръ намревался постить дикарей. Нашли мы тоже деньги. Да, профессоръ снарядился въ путь основательно…
Посл завтрака Томъ научилъ меня и Джима править лодкою и раздлилъ насъ на четырехчасовыя вахты: мы должны были чередоваться безъ пропуска. Когда онъ отстоялъ свое дежурство и я смнилъ его, онъ вытащилъ листокъ и перо изъ профессорскаго запаса и принялся описывать тет Полли вс наши похожденія, помтивъ письмо: «Съ небосклона, близь Англіи». Докончивъ онъ сложилъ письмо, запечаталъ его большущей красной облаткой, написалъ адресъ, прибавивъ крупнымъ почеркомъ: «Отъ Тома Соуера, аэронавта», и сказалъ, что у стараго Ната Парсона душа въ пятки уйдетъ, когда на почт получится такой пакетъ. Я замтилъ:
— Томъ Соуеръ, вдь это не небосклонъ, а воздушный шаръ.
— Кто же говоритъ, что небосклонъ?
— А ты написалъ въ письм.
— Что же изъ этого? Разв оно значитъ, что я называю воздушный шаръ небосклономъ?
— Я такъ понялъ. Что же такое, собственно, небосклонъ?
Было тотчасъ замтно, что онъ сталъ втупикъ. Онъ видимо старался выскрести, выдавить что-нибудь изъ своихъ мозговъ, но ничего не выходило и онъ сказалъ:
— Я не знаю, да и никто не знаетъ. Это такъ себ, слово. Но слово очень хорошее. Немного другихъ получше его! Я даже полагаю, что и вовсе нтъ такихъ.
— Замололъ! — сказалъ я. — Тебя спрашиваютъ: что оно значитъ? Въ этомъ суть.
— Я теб сказалъ уже, что не знаю. Слово это употребляется въ рчи, потому что… ну, потому что оно краситъ ее. Маншеты пришиваютъ къ рубашк не за тмъ, чтобы человку было тепле, какъ думаешь?
— Разумется, не за тмъ.
— А все же пришиваютъ?
— Пришиваютъ.
— Ну, письмо, которое я написалъ, это рубашка, а небосклонъ — манжеты къ ней.
Я ожидалъ, что это оскорбитъ Джима; такъ оно и вышло. Онъ возразилъ:
— Не годится такъ болтать, масса Томъ, даже и гршно. Вы сами знаете, что письмо не рубашка и не можетъ быть на немъ никакихъ манжетъ, нтъ на немъ такого мста, гд бы ихъ пришить, а если и пришьете, он держаться не будутъ.
— О, замолчи ты, погоди толковать, пока не нападешь на такое, что теб по уму!
— Надюсь, масса Томъ, что вы не хотите сказать, будто я уже ничего не смыслю въ рубашкахъ? Мало я ихъ перестиралъ у насъ дома, что-ли…
— Говорятъ теб, что дло вовсе не въ рубашкахъ!..
— Какже такъ, масса Томъ? Не сами-ли вы сказали, что письмо…
— Да ты взбсить меня хочешь? Замолчи! Я употребилъ это слово какъ метафору.
Это слово пришибло насъ на минуту, потомъ Джимъ спросилъ, очень робко, потому что видлъ, до чего Томъ былъ сердитъ:
— Масса Томъ, а что это такое, метафора?
— Метафора… гмъ… это… такъ сказать, поясненіе. — Онъ видлъ, что мы все же не понимаемъ, и сталъ толковать:- Если я говорю, напримръ, что птицы одного пера живутъ въ одной ста, это будетъ метафора, выражающая…
— Неправда это, масса Томъ. Никакъ не живутъ. Уже чего боле сходства по перу, какъ не у синешейки и сои, а насидитесь же вы, если захотите ждать стаю, въ которой об эти птицы…
— О, избавь ты меня! Самая простая вещь не можетъ пробиться сквозь твой толстый черепъ. Не приставай ко мн боле!
