Пакетик будет ждать, как и сам Центурион, хотя он был уверен, что Инес угодит в подстроенную им ловушку, ни о чем не догадываясь или что‐то все‐таки подозревая – кто знает. Да и какая разница! Дата выбрана, план намечен, и больше нельзя откладывать это дело даже на день. Мало того, нетерпение, или тревога, или нерешительность заставили Центуриона заранее сообщить эту дату Тупре, хотя еще не было получено согласие Инес. Он боялся, что Тупра опередит его, и поэтому прямо в четверг ближе к вечеру не удержался и позвонил ему по номеру, полученному в январе в Мадриде на Соломенной площади (как давно все это было: и девушка, читавшая Шатобриана, и разговор о Клавихо, испанском после при Великом Тамерлане, и болтливый сосед в ресторане, которого Тупра – или Рересби, или Дандес – припугнул с помощью маленькой вилочки). Казалось, с тех пор прошло не семь месяцев, а целая вечность, подобная краткому вздоху.
Центурион мечтал вернуться в Мадрид, и тем не менее ему было жаль покидать Руан, так как он знал, что будет скучать по мирной и размеренной провинциальной жизни. Но отовсюду рано или поздно приходится уезжать, и ни к одному месту нельзя прикипать душой – этому его хорошо научила вся прошлая скитальческая и легкокрылая жизнь.
Он изменился после отставки, хотя непонятно, лучше это было или хуже, во всяком случае, стал более осторожным, внешне позволял себе быть более отзывчивым и чутким (и теперь это касалось не только близких людей, а и просто знакомых, скажем, аптекарши из ближней аптеки и официанта в баре), что было невообразимо еще два-три года назад. Теперь, в 1997‐м, он бы, пожалуй, не решился покинуть девочку Вэлери и ее мать, ведь обе так его любили. Именно поэтому, из осторожности, он предпочел, чтобы пакетик лежал нераспакованным, пока не настанет час им воспользоваться или хотя бы пока Инес не сообщит, что согласна встретиться с ним субботней ночью – той ночью, на которую он наметил ее ликвидацию. Позвонить Тупре значило отрезать себе путь к отступлению,
– Привет, Тупра, – сказал я, едва он взял трубку, тотчас узнав мой голос.
– Что случилось? Почему ты звонишь? Готово?
– Погоди, погоди, не гони лошадей. Когда мы говорили с тобой в понедельник, ты мне срока не назначил.
– Я назначил тебе срок раньше, и ты опаздываешь.
– Да, назначил, но не слишком точно: две недели или три. Кажется, так ты сказал в Лондоне, а может, позднее. Я, если быть откровенным, не привык считать дни, когда не знаю точно, сколько их у меня.
Повисла минутная пауза, видно, он и сам этого не помнил.
– Тогда зачем ты звонишь? Мне сейчас неудобно разговаривать, мы с Берил ужинаем.
Я действительно услышал, как он что‐то проглотил – непонятно, жидкое или твердое. Даже того немногого, что я видел в Лондоне, было достаточно, чтобы понять: если кто и способен поставить Тупру по стойке смирно и добиться полного к себе внимания, то только Берил, ради которой он так неожиданно поменял свой семейный статус. Но и влюбленный, женившийся, чтобы избежать “добавочных печалей”, по его выражению, чтобы прожить без печалей те годы, на которые это растянется, он не обманывал себя: “несколько лет, а потом все возможно”. Я не смог удержаться от беззлобной шутки, которая уже прозвучала в Мадриде:
– Передай мой поклон миссис Дандес, миссис Оксенхэм или миссис Юр – не знаю, как она зовется нынче вечером.
– Перестань нести чушь, у меня нет времени, и я сейчас не в том настроении.
– Не беспокойся, я буду краток. Звоню только для того, чтобы сообщить: это случится в субботу ночью. Послезавтра. Решил, что лучше будет тебя предупредить, чтобы ты не порол горячки и не проявил инициативы.
– Я? А разве я когда‐нибудь порол горячку? В отличие от тебя и многих других, я берусь за дело лишь тогда, когда наступает пора действовать, не раньше и не позже. Ты все сказал? Не стоило меня из‐за этого беспокоить.
Мне хотелось напомнить ему один случай, когда он, вне всякого сомнения, поспешил – и провалил операцию. Но раз уж в те времена я промолчал – поскольку не положено указывать шефу на его ошибки и просчеты, а я был тогда очень дисциплинированным агентом, – то теперь тем более следовало промолчать, и не столько из чувства субординации и уважения – всякое уважение к нему я потерял после встречи с детьми Дженет Джеффрис, – сколько из страха.
– Да, это все, ничего больше.
– Я тебя понял – и желаю удачи. В противном случае придется сделать то, что уже давно пора было сделать. Держи меня в курсе. Такой звонок будет мне действительно важен.
Я не хотел отвечать, но не сдержался и под конец позволил себе довольно наглую выходку, желая хоть чем‐то отплатить ему:
– Да, конечно, чтобы ты мог побежать с докладом к Мачимбаррене, к твоему нетерпеливому другу Джорджу. Ведь главное для тебя – угодить ему, правда?
